Порой Смит входил в раж — его хлебом не корми дай речи произносить — словесный умелец, может и змеем искусителем быть и великим воодушевляющим полководцем. Должно быть, не пройдёт и пары лет, как сменит Шадиса — старый командор уже совсем не справлялся с переменчивыми проблемами, что сыпались на Разведкорпус со всех сторон: экспедиции приносили не так много толка, а вот количество похоронок росло с каждым выходом за Стены.
Ветер волнует листву. Зелень податливо шуршит. Она вслушивается, окунаясь в звуки, как в озеро — дежурство было именно искусством замечать, слышать, делать выводы. И вслушиваться Бишоп умела, может не также прекрасно, как Мик — вынюхивать, но всё же неплохо. Даже годы под чином капитана, когда честь нести дозор автоматически перекладывается на подчинённых, не испортили навык. Прошлой зимой, когда в Разведке проходили соревнования, Ханджи даже в шутку объявила состязание “метать ножи на слух”.
Кáта примечает по звуку, как через пару веток Рене — парень из отряда авангарда построения — лихо достаёт лезвия из ножен и начинает размахивать, выделывая пасы руками. Коллегам по несчастью он поясняет, что это тренировка. Бишоп кисло усмехается, считая это лёгкой формой профанации для согревания. Лес перекатывается волнами шёпота. Вдалеке раздаётся уханье совы, над частоколом елей взмывает тучка спуганных птиц. Морось покрывает капюшон. Тишь да гладь… но вне Стен покой всегда обманчив — Катрина напрягается, слыша короткий, едва уловимый свист. И следом в её дерево вдруг вгрызается якорь УПМ. Кáта оглядывается прежде, чем гость залазит на ветку.
— Твой отряд закончил с ящиками и отдыхает. Так что и ты садись, титана точно не проглядишь. Нас теперь четыре глаза, — хозяйственно заявляет Леви, пихая ей свернутое полотенце. Сам он уже в плаще — стоит лишь гадать, стащил ли у кого или заглянул к складовщику. Из-под зелёной материи выуживается ещё одно полотенце, на которое Аккерман садится сам, затем — связка металлических чашек и термос. Кáта недоверчиво косится вниз, будто ожидая увидеть с такой высоты не одобряющий домик из бровей на лице Эрвина Смита, что по закону подлости должен именно в этот момент выйти из своей палатки. — Ради Стен, сядь уже наконец — ты дрожишь, как осиновый лист. Подтяни ноги и укутайся в плащ по-человечески…
— Я… Ты же знаешь, что необязательно… — начинает было она, но встретившись с Леви взглядом, умолкает. “Ты же знаешь, что необязательно столько делать для меня”, “ты же можешь идти и сидеть в тепле”. Кáта прикусывает язык, все слова разом теряют смысл. Голубо-серые омуты Аккермана красноречиво безмолвно свидетельствуют о том, что он знает, но чхать хотел. Поступает, как хочет, как правильным считает, в конце концов.






