Кáта всматривается в мужа осторожно, затаив дыхание, словно чувствуя в этом моменте что-то очень важное для них обоих.
— Перед следующей экспедицией я стоял за Эрвином в построении и смотрел на его спину, на “Крылья свободы”, задаваясь сотней вопросов. Бесчеловечный искал решение вопросов, что могли спасти Человечество. Однако люди, ради которых он старался, имели затуманенный взор от защитных Стен: за столько лет их разум сузился до границ внутри Марии, Розы и Сины, что они и не думали об остальном мире. Тогда я решил, что точно пойду за ним, пока не пойму Эрвина Смита до конца. Он казался мне загадкой без решения…
Леви замолкает на мгновение, переводя дух. Смерть Эрвина навсегда что-то изменила в каждом выжившем разведчике, быть может, оттого слова давались тяжело.
— Когда я сумел его понять, через пару минут корпус лишился Главнокомандующего.
— В день битвы за стену Мария… — Леви чувствует её ладонь на своей раскрытой руке. Он слепо касается Бишоп в ответ, переплетая пальцы.
— Да, — глухо слетает с языка — камень, ухающий с горы в пропасть. Леви слышит на периферии сознания слабый голос Кенни: “Нам всем нужно чем-то упиться сполна. Иначе — долго не протянем. Мы живём во власти того, что нас пьянит”. Такова природа человека. — Он был заложником своей мечты… — медленно произносит Аккерман. — Но в тот миг, оказавшись на перепутье между желанием дойти до подвала и долгом сражаться до последнего вздоха, он будто стал ребёнком и из заложника окончательно превратился в раба. Это, в конце концов, сделало его в моих глазах простым смертным.
— Человеком. — Кáта медленно всматривается в голубо-серые глаза. — Ты… почувствовал себя преданным или обманутым?
— Поначалу да, но лишь на миг… Это походило больше на чувство растерянности, что исходило из потери привычного образа. Словно когда зажигаешь свечу в тёмной комнате и наконец всматриваешься в расположение предметов — я просто увидел правду. Он был человеком. И это разрешило главный вопрос, из-за которого я и последовал за ним.
Кáта грустно улыбается. Едва-едва. Вспоминать их друга больно, но больнее — забыть. И если мечта поработила Смита, превратив того в бесправного невольника, в сложившемся исходе тоже есть толика чего-то хорошего:
— В таком случае, Смерть освободила Эрвина от рабства мечты…
— Да… — Леви выдыхает, расслабленно опуская плечи. Тянет её к себе, целуя в висок. — Получается, что да.
Молчание вперемешку с лёгким туманом прокрадывается на поляну, заползая в низины. Чай остаточно дымится в полупустых кружках, по старой привычке. Кáте вдруг становится зябко от одного осознания, что они закончили весь разговор упоминанием Смерти, хоть старуха с косой и сыграла роль доброй феи-освободительницы.






