ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Убит доктор философских наук Чесноков, очень известная в научных кругах фигура. Корни убийства уходят в XVIII век в провинциальный немецкий городишко, где в бюргерской семье подрастает вроде ничем не примечательный юноша Иоганн. Родители отдают его в ученики, как и было положено в те времена. Он уезжает в университетский городок, где знакомится с выдающимся философом Карлом Пихтельбандом, читающим лекции в местном университете. Но вскоре он превосходит учителя. Его учитель философ становится жертвой убийства. И это убийство откликнется спустя два века, уже в наши дни.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Потом уже Скворцов увидел рукоятку ножа. Прямо в сердце.

— Ничего не трогали? — спросил участкового.

— Ну, что вы, товарищ лейтенант? Не первый же раз замужем.

— Давай, Вася, действуй!

Кивнул эксперту.

— А вы…

Это Дугину и Тополевскому.

— Пройдите по соседям. Кто-нибудь чего-нибудь, может, слышал, видел, знает. Кто ходил к убитому, образ жизни его. Ну, и всё прочее…Не мне вас учить!

— Так спят же люди, товарищ лейтенант.

— Выполнять, Дугин!

Вася еще работал, когда прибыла «скорая помощь». Пришлось подождать ребятам.

— В общем так, Семен Иванович. Значит, получается следующая картина маслом.

Вася стянул перчатки. Убрал их в карман.

— Смерть наступила часа три назад от удара ножом в сердце. Хотя вскрытие покажет точно.

— Отпечатки?

— Стер. Видно, матерый.

— А на бутылке, бокалах, посуде?

— Имеются…Тут вот что, Семен Иванович. Посмотри на лицо убитого!

— Ну!

— Какой-то странный синюшный цвет. Как будто его сутки назад закололи. И это… на шее красные пятна.

— А это что?

— Не знаю. Может быть, душили. В общем, только после вскрытия картина, может быть, как-то прояснится.

Пока они разговаривали, прибыли еще помощники. Труп унесли. Позвали понятых и начали обыск.

— Товарищ лейтенант! Тут сосед!

Это вернулся Дугин. Рядом с ним стоял пожилой мужчина с седым венчиком вокруг лысины. С вполне интеллигентным лицом.

— Я из пятьдесят первой квартиры. Березкин Николай Степанович. Ныне пенсионер.

— Хорошо знали соседа?

— Ну, не так, чтобы… Закадычными друзьями не были, но захаживали друг к другу. Знаете, по-соседски. Там, соль, спички, шкафчик помочь прибить. Я у него книжки брал. Библиотека у него замечательная. В кабинет-то заглядывали?

— А как же? Даже не верится, что кто-то это может прочитать.

— Да. Петр Ильич читал много. У него там какая-то метода… Как-то он мне рассказывал…

— А что это вообще за человек?

— О! это великий человек.

— В смысле, ученый?

— Во всех смыслах… во всех смыслах, молодой человек.

— У него там книги на иностранных языках. Он их читал?

— А как же! Он почетный член многих иностранных академий.

— И часто бывал за границей.

— Не скажу, чтобы часто… По роду своей профессии…хотя профессии — это не верно. Это его призвание. Так вот, по роду своего призвания он нуждался в уединении, тишине. Он скорее был домоседом.

— Понимаю, философия… И всё-таки кто-то же у него бывал: родные там, знакомые, коллеги?

— Про родных не знаю. А вот… дело тут деликатное, но вы всё равно же об этом узнаете. К нему, знаете, ходила женщина.

— Женщина? Может быть, прислуга? Или родственница?

— Да нет! на прислугу она не похожа. И на студентку тоже не тянет. От нее исходит такая, как это сейчас говорят, сексапильность.

— Вы что, думаете…

— Ну, не нами сказано: седина в бороду и так далее.

Это было уже интересно. Это уже зацепка.