ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Человек раздавлен, унижен, над ним совершили гнусное преступление. Разве можно жить с этим? Можно, если отомстить своим обидчикам. Он, униженный и оскорбленный, задумывает месть изощренную и страшную. И уже почти дошел до конца. Но останавливается. Он не может. Потому что он человек. Но и жить с этим тоже не может. Каникулы Николай Хрипков Человек раздавлен, унижен, над ним совершили гнусное преступление. Разве можно жить с этим? Можно, если отомстить своим обидчикам. Он, униженный и оскорбленный, задумывает месть изощренную и страшную. И уже почти дошел до конца. Но останавливается. Он не может. Потому что он человек. Но и жить с этим тоже не может. Николай Хрипков Каникулы 3. В ПРИВОКЗАЛЬНОМ ПАРКЕ Пахом мельком взглянул на часы. Но от Стаса это не укрылось, и он дернул вверх головой, знак, означающий «сколько там уже натикало? Не пора ли нам пора? Как бы не опоздать?» — Не волнуйся! Еще целых полчаса. Можно не торопиться! — И чего он так долго стоит в этой глухомани? В крупных городах постольку не стоял. Плетемся еле-еле. — Говорили, что бригада меняется, тепловоз другой прицепят. Ну, то сё, пятое-десятое. Ну, ладно тебе! Не парься! Всё лучше, чем в вагоне. Или уже соскучился по вагонным нарам? Или тебе еще не надоели эти морды? Тут все-таки, какая-никакая природа. Свежий воздух. Никого вокруг. Лепота! Улыбаясь, Пахом театральным жестом показал на корявые клены, плотные заросли акации, высокий бурьян, таивший в себе темноту. — Ну, да, — согласился Стас. — Пахнет мочой и гни

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А левобережная сокращалась.

По программе развития малых сел в правобережной Малиновке была построена целая улица шведских домиков на двух хозяев, заасфальтирована улица и воздвигнута двухэтажная школа. На левом берегу остались только фундаменты, зараставшие бурьяном, и кладбище, которое быстро росло, потому как старые жители умирали чуть ли не каждую неделю. Кладбищенскую ограду кто-то разобрал на дрова.

Серегины старики купили небольшой домик на правой стороне и перебрались с левобережья чуть ли не последними. Не оставаться же им одним на опустевшем берегу? Дед всю жизнь, не считая фронтовых лет, был лесником и заядлым охотником. Как говорится, попадал белке в глаз. Браконьеры боялись его крутого характера. Несколько раз в него стреляли.

Лес он знал, как свои пять пальцев. А к охотничьему промыслу пристрастил и внука, то есть Серегу, в котором не чаял души и постоянно таскал его с собой и летом, и в зимнюю пору. Но уже давно сам на охоту не ходил. Годы и хвори брали свое. Стало слабнуть зрение. А очки он принципиально не носил. С плохим зрением на охоте делать нечего. В лесу осталась охотничья избушка, в которой ночевали охотники. Перед охотой и после они обязательно заезжали к нему. После охоты, конечно, с трофеями. Серега мог пропадать на охоте по двое-трое суток. Лес нисколько не пугал его. Возвращался он довольный и с дичью. Дед гордился внуком. И говорил, что лучше бы пошел в лесники. На охоту Серега отправлялся и с компаниями, но чаще всего один, поскольку не выносил всенощных охотничьих пьянок. И охотничьего бахвальства.

— Постарел дед, — грустно сказал Серега, когда они остановились возле дома. — Годы свое берут.

Дом был из круглых бревен, почерневших от времени. Дед говорил, что его перевезли из Якоря на тракторных салазках.

— Забор, видишь, как пьяный, наклонился. Столбики сгнили. Раньше такого у деда не увидишь. До всего доходили руки.

Калитка тоже еле держалась, уныло наклонившись к земле.

— Поправить бы надо. Как ты думаешь, Пахом? Любишь рукодельничать, побренчать инструментом?

Пахом согласился. Хотя никогда в своей жизни не занимался плотничьим ремеслом. Деревенская жизнь его не прельщала. Он был сугубо городским обывателем. Попадая в деревню, через день-другой он начинал скучать. Его тянуло в город. Вот эти избы, коровы, гуси и свиньи, пасущиеся на улице, возможность в любое время наступить в коровью лепешку. Фи! Нет, это не для него. Даже свежий воздух не прельщал. Им можно надышаться и в городском парке.

— Внучек! Сереженька! Золотиночка ты моя!

С крыльца спускалась старушка, низенькая и полноватая. Лицо у нее было в глубоких морщинах. Доски старого крыльца скрипели при каждом ее шаге, и каждая доска издавала свой неповторимый звук, как будто бабушка играла на пианино мелодию крыльца.