Пушкина искренне возмущали те, кто призывал к европейской революции, к мятежам и потрясениям и в своих странах, и в России. «Народные витии» призывали к революционной войне с империей зла — Россией, не понимая ни ее народа, ни ее «правительства-европейца». Только что прошедшие холерные бунты, когда докторов зверски истязали, найдя у них «холеру в кармане», лишний раз убедили его в крайней опасности «народоправия».
Между правительством, охраняющим порядок, и бунтом Пушкин выбрал правительство, «единственного европейца в России».
Это стихотворение дает повод поколениям и «патриотов», и «врагов отечества» одним с гордостью, другим с негодованием называть поэта выразителем «русского имперского духа».
Это была его трагедия. Это была трагедия многих русских поэтов. Безысходность: в России нельзя быть ни с властью, ни против власти. И то и другое губительно.
Приближенность к источнику власти — мечта и смысл существования в традиционной русской системе ценностей. Заиметь личным цензором самодержца — предел мечтаний имперских литераторов что при Николае, что при Сталине. Для Пушкина это — удавка. Он не мог ни поехать куда-либо, ни жениться без высочайшего разрешения, переданного через Бенкендорфа. Весь «свет», все друзья и знакомые Пушкина много времени проводили в заграничных путешествиях. Пушкин страстно мечтал уехать за границу, но на его прошения главный жандарм передавал отказы царя. Оскорбительным было даже его камер-юнкерство как пропуск на придворные балы для жены. Его держали в узде. Объятия империи для поэта ненамного лучше гонений.
Пушкин был заложником власти, которая, с одной стороны, делала кнутом цивилизацию в стране озлобленных рабов возможной, а с другой, ненавидела свободное слово, не давала культуре дышать. Собственное государство было, да и остается через столетия главным врагом страны. По формулировке Герцена: «Государство расположилось в России, как оккупационная армия».
«Представителя имперского духа» Пушкина империя душила в своих объятиях. Поэт мучительно искал выход из этих объятий и нашел его только в смерти.
Смерть стала его последней заповедью. До него русские стихотворцы еще не знали, что смерть — это последний текст. Свой конец, убийство поэта на дуэли, Пушкин предвосхитил — с присущей ему самоиронией — в «Евгении Онегине». И Ленский, и его создатель могли избежать дуэли, но для обоих это была единственная возможность защитить чувство собственного достоинства.
Каждый русский поэт ведет с Пушкиным пожизненный диалог. «Я люблю вас, но живого, а не мумию». Задушенный чекистскими объятиями Маяковский заканчивает разговор дуэлью с собой. Пушкин спас Маяковского этим выстрелом.






