Но она только рассмеялась заливисто и чисто, словно зазвенел дорогой хрусталь. Она убрала руку; наваждение миновало.
— Вот и прекрасно. Надеюсь, ты любишь морскую рыбу? Сегодня утром купил на рынке свежего окуня.
— Звучит заманчиво.
Доминик уселась за барную стойку, отделявшую кухню от гостиной, и собрала в хвост свои золотистые волосы. Как всегда, она была очень красива, глаза сияли глубокой арктической синевой, губы алели, как вишни.
Он никогда не мог понять, почему Доминик стала заниматься торговлей произведениями искусства. В отличие от Тома родители ее были чужды бизнесу; мать работала учительницей в школе, отец — зачуханный специалист по налоговому праву в одном из швейцарских кантонов. Похоже, ее способности и интерес к бизнесу были скорее случайным даром, причудой природы, нежели следствием воспитания.
Таково было стремление самой Доминик, и его величество Случай ее в нем утвердил. Произошло это, когда ей было десять лет — во всяком случае, не больше, чем одиннадцать, — и она выудила из коробки с подержанным фарфором на деревенской ярмарке три расписные безделушки. Ни на минуту не сомневаясь, что ее находка чего-то стоит, она изводила отца, пока он, ворча, не повез ее в Женеву, где у него был знакомый со школьных лет коммерсант. Выяснилось, что интуиция ее не подвела: бегло изучив ее покупки, коммерсант опознал в них три из трехсот утраченных предметов сервиза Флоры Датской, заказанного королем датским Кристианом VII в 1790 году в качестве подарка российской императрице Екатерине II. К изумлению ее отца, перепродажа фарфора датскому правительству принесла Доминик столько же, сколько он зарабатывал за полгода упорного труда. С тех пор она никогда не сомневалась в своем призвании.
— Как твои дела? — спросила она.
— Мои? Нормально. А почему ты спрашиваешь?
— Ну, ты какой-то расстроенный.
Том не сказал ей об утренней беседе с Тернбулом. Не было причины, да и не хотел он снова заводить разговор о Ренуике: слишком свежи были раны.
— Да нет, все в порядке.
— Я просто подумала, может, это оттого что… ну, ты знаешь, оттого что сегодня…
Том недоуменно взглянул на нее:
— Что сегодня?
— Ну, его день рождения.
— Чей день рождения?
— Твоего отца, Том.
Прошло несколько секунд, прежде чем смысл ее слов стал понятен Тому. Когда же это произошло, он облокотился на столешницу, мгновение пристально изучал свои ноги, потом поднял глаза на Доминик.
— А я и забыл.
Ему самому было трудно в это поверить, хотя в глубине души он готов был усомниться, не постарался ли он забыть об этом, как о многом другом из своего детства. Так было проще. Меньше горечи и обиды на мир.
Повисло молчание.
— Ты никогда о нем не говоришь.






