У меня их было два — сначала один, а потом сразу другой.-Несколько раз я приходил в себя и каждый раз не понимал, где я. Я валялся на соломенной подстилке в каком-то дощатом бараке, потом трясся в поезде, бредил, кричал и окончательно пришел в себя только в госпитальной палате с большими окнами в родном своем городе. Я лежал в постели, на чистой простыне, раздетый и страшно слабый... Голове было как-то непривычно холодно; я провел рукой по волосам — оказывается, меня остригли наголо.
Я лежал, закрыв глаза, и мне не хотелось говорить. Я вспоминал то, что со мной случилось, и никак не мог решить, во сне ли все это было, в бреду или на самом деле.
Я не мог этого решить и позже, когда уже начал вставать и,.держась за спинки коек, учился ходить по палате.
Ко мне заходили мои товарищи, приходили мама и сестры. Однажды заглянул Оська Гринберг, и я очень обрадовался ему.
Я расспрашивал своих гостей про все: про всех ребят, про школу-коммуну, про двор. Многое случилось за это время. Учителя сменились, вместо хлеба с повидлом в школе стали выдавать галеты. Комсомольская ячейка выросла: Петька Потапов, Валя Миронова, Гармаш и Аронович вступили в комсомол. Мама рассказала, что рыжий Мейер вернулся домой — он убежал от белых и теперь работает пекарем, а вот Колька Колесниченко так и не вернулся, его убили на фронте. Отец его как узнал об этом, закрыл лавку и куда-то уехал.
Мать Давида Кирзнера тоже не уберегла сына — он умер от тифа.
К весне я стал выздоравливать. Мне все время зверски хотелось есть. Я съедал все, что давали в больнице, что приносила мама и заботливые девочки из школы-коммуны, ел лепешки, галеты, пил прямо из бутылки подсолнечное масло, разгрызал кости так, что все товарищи по палате удивлялись крепости моих зубов.
— К тебе пришли, Борька, — сказала мне как-то сиделка.
Я вышел в коридор. Передо мной стоял Вальтер Ульст — живой, здоровый, обветренный старший мой товарищ.
От него
я
и узнал, что было на самом деле в ту ночь, когда меня свалил тиф. Оказалось, что белые решили воспользоваться пургой, внезапно ударить на село Большие Млыны и захватить наших всех на ночевке.
Может быть, они и в самом деле захватили бы нас, если бы не открыли стельбу раньше времени на том краю села, где наших никого не было.
Услышав стрельбу, Князев и командир батальона другой части, которая пришла в деревню раньше нас, подняли бойцов, зашли с двух сторон и уложили весь батальон. Их было человек двести.
— Ну, а меня где же нашли?
— А тебя нашли на краю села, когда раненых искали. Я тебя и нашел. Лежишь ты, смотрю, и винтовка рядом, а сам не раненый. Я позвал ребят, занесли тебя в хату, а потом я Князеву сказал.
— А Князев что?
— А Князев говорит, что тиф — дальше аж некуда.






