Я видел, как отступали красные, как вступали белые, как занимали город немцы.
Пока в городе стояли белые, я всех генералов перевидал: Деникина — на балконе городской думы, Мап-Маевского — пьяным на лихаче, Кутепова, с черной бородой, — на параде перед собором.
Я даже Шкуро видел, которого прозвали «волком». Помпю, я проходил мимо гостиницы «Астория», где помещалась контрразведка. Смотрю, выходит Шкуро — небольшого роста, сухой, серый; и в самом деле, на волка похож. Он сел в автомобиль и сразу взял третью скорость, а за ним, как волчья стая, понеслась вскачь личная охрана — человек пятьдесят верховых в кубанках и бурках, ни на шаг не отставая от машины.
Кто только не перебывал в нашем городе! И петлюровцы в синих жупанах, и гайдамаки с чубами на бритых головах, и махновцы под черным флагом. Кого только я не видал! А теперь вот лежу, как связанный. С моей кровати не видно даже, что делается во дворе. Виден только задний флигель гостиницы «Москва», да и от него — одна крыша.
А мама смотрит в окно и ничего не говорит. Раньше хоть девочки что-нибудь рассказывали.
II
Полгода назад из города уходили красные. Белые были уже совсем близко.
Наш дом выходит одной стороной на Киевскую улицу, другой — в Чеботарский переулок. Домком запер ворота, которые выходят в Чеботарский переулок, на засов, а парадное с Киевской улицы — на ключ. Ни со двора выйти, ни во двор войти.
С утра слышны были пушечные выстрелы, и все сидели по своим квартирам. Меня мама тоже не выпускала, я сидел дома и играл с сестрами в «шестьдесят шесть». Они ничего в картах не понимали, и я жулил как хотел. Долго играли. Потом я глянул в окно: жильцы вышли во двор и смотрят на небо. И Колька Колесниченко во дворе. Я бросил карты и выскочил. Мама и не видала.
Вышел во двор, поглядел—ничего особенного: облачка от снарядов. Колька дернул меня за рубашку и говорит:
— Идем, Борька, в парадное.
— Да там закрыто!
— Хоть через стекло посмотрим. Красные отступают.
Мы пошли. Парадное заперто, но сквозь стекло все видно.
Красные действительно отступали. Улица была полна до краев во всю ширину, как река в половодье. Шум, грохот, стекло дрожит. Я ничего не мог разобрать как следует — пушки, повозки, конные, пешие... Вдруг пушечный выстрел совсем близко, будто над головой. Испуганные лошади забились, пушки столкнулись, повозки налетели одна на другую... Все перемешалось. Потом кое-как разобрались — пушки прошли вперед, за ними повозки, потом верховые... Пробили пробку. Улица опустела, шум уходил все дальше, и наконец стало совсем тихо, как будто никого на улице не осталось. Мы посмотрели — и правда, никого. Колька подергал дверь. Она никак не открывалась. Потом на пустой улице появилось четверо красноармейцев. Один совсем отстал: бежать не может — хромой.






