И вот снова наше окрепшее от потрясений, утратившее страх перед последними войнами общество пытливо вглядывается в лицо власти – кто ты? Может быть, это система перестала быть стихией, обрела человеческие черты, явилась перед нами объектом, а может быть, это мы выросли и возмужали настолько, что уже способны различить в природном явлении пусть не равного себе по силам, но соперника?! И все равно, словно карты на чьем-то игральном столе, мы, рубахой к верху, лицом в пол, испытываем перед властью кто страх, кто беспомощное возмущение, кто парадоксальную привязанность сироты к запершему его в подвале мучителю.
По крайней мере сегодня я чувствую мир (и внешний, и внутренний) именно так. Из этой мозаики, сложившейся в моем сознании, родились персонажи, которые мне видятся символами нашей эпохи. Какие-то из них получились живыми, реальными, пульсирующими жизнью – с ними ты встретишься уже в этой книге и разглядишь так ясно, словно смотришься в зеркало. Другие выглядят пока лишь наброском, небрежной акварелью, они символизируют определенную социальную группу нашего общества и получат полнокровную жизнь лишь в продолжении романа. А продолжу я его непременно. Даже если бы не хотела, он продолжается во мне помимо воли, и для меня вопрос лишь в том, смогу ли я им поделиться с тобой.
Юля Гавриш
Простуда на губе. 2007 год
Целовалась на ветру.А думала о масонах.Алой простудой расцветали губы,А верилось – не сотру…Оттепель гуляла в кальсонах,По душе, где выли горны и трубы.«Рево…» – мой всхлип,Нелепый ответ: «Не реви, не бойся, не будет» …Чего? Если уже и так щемит.Мы ж не волхвы, а он уже погиб!За кого вставать хрипящей грудью,Да собой затыкать щели?Братья мои второго колена,(И только я – четвертого),Гоняли с улиц – берегли честь,Щекой небритой изучая вены.Не ссыте, не четвертую себя до того,Пока не сумею прочестьВсе четыре.Юля Гавриш
2035 год
Мы сидим на старом заброшенном рынке недалеко от центра города. На месте каждого обветшалого торгового прилавка оборудованы импровизированные нары – под навесом привинчено по две полки, часть из них уже обвалилась. Мы сидим прямо на земле среди разорванных картонок, ржавых банок из-под консервов, огрызков, посеревших от времени пакетов и груд пепелищ от костров – всего того, что смутно указывает на угасший в развалинах быт. Фельдман сидит чуть левее от меня на корточках, Сева справа, привалившись к бывшему дощатому прилавку. Он рассеяно крутит в руках что-то похожее на самокрутку, но не курит ее, а отгрызает небольшие кусочки, раскатывает языком по небу и сплевывает. Сегодня он особенно задумчивый и, кажется, с некоторым удивлением всматривается вглубь себя. Сева крупный, стройный мужчина с холодными серо-зелеными глазами.






