Лицо — осунувшееся, кожа серовато-бледная, как у мертвого. Глаза впалые. Знакомый человек — и одновременно нет. Кажется, осталась только внешняя оболочка, внутри которой все умерло, и голос только подтверждал это: глухой, тусклый, безжизненный.
— Я знал, что ты придешь. Без оружия, без охраны, весь из себя такой праведник и мученик. За любимый город, за своих людей…. Ты всегда был таким. Предсказуемым. — Морозов прошел пару шагов вперед. Неспешно, как будто все происходящее было затянувшейся репетицией. — Вот только ты пришел слишком поздно для моральных дискуссий.
Я прищурился.
— Ты действительно собираешься устроить катастрофу?
— Нет, — усмехнулся он. — Я уже ее устроил. Системы охлаждения отключены. Резервная цепь — сожжена. А дальше… Даже если тебе удастся выйти из этого зала — город будет уже не спасти. Я отберу у тебя все, что ты любишь точно так же, как ты отобрал это у меня.
— И что же я у тебя отобрал? — Я тоже сделал несколько шагов. Так, чтобы снова оказаться напротив того, кого когда-то давно считал своим другом. — Власть? Ведь ты любил только ее. Даже сын для тебя был лишь инструментом для достижения цели. Ты и взбесился не потому, что я убил Матвея. Признайся самому себе — ты не смог вынести, что я отобрал у тебя последнюю надежду на трон.
— Не смей даже называть его имя своим поганым ртом! — неожиданно рявкнул Морозов. — Ты… Ты недостоин даже его мизинца!
Лицо напротив перекосило гримасой, глаза сверкнули, и я качнул головой. Время разговоров безнадежно ушло: Морозов окончательно слетел с катушек. А о чем говорить с безумцем, который из одной только запоздалой и бесполезной мести готов подставить под удар семь миллионов человек.
Правильно. Не о чем.
— Какая экспрессия! — усмехнулся я. — В общем, раз ты меня сюда позвал не варианты обсуждать, то давай, пожалуй, на этом и закончим. Я же вижу, что ты просто хочешь умереть. А я не могу отказать в таком желании старому другу.
— Я уже мертв. С тех пор как ты убил моего сына. — Тон ровный. Не крик. Ни грана ярости. — Все остальное — агония. Куски спектакля, в котором даже аплодировать никто не станет. Я просто хотел, чтобы ты был рядом, когда опустится занавес.
Пол под ногами мелко дрожал. Тонко, почти незаметно — как при первом движении вагона метро, когда чувствуешь не стук колес, а его предчувствие. Реактор где-то внизу еще работал. Я слышал его как живое существо — и, что хуже, чувствовал, как его мерное дыхание сбивается.
Морозов все еще стоял напротив. Пятна на кителе, чуть трясущаяся рука, не то от ярости, не то от истощения. Щеки ввалились, в глазах — ни фанатизма, ни сомнений. Пустота. Старик не рассчитывал победить меня в драке — но все еще надеялся продержаться достаточно, чтобы забрать меня на тот свет — прямо в полыхающий атомный ад.






