ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Йоунас сочиняет рекламные тексты, но настоящая его жизнь — в звуках и мелодиях, которые ему слышатся повсюду. Свист чайника, гул холодильника, колебания ветра — он заносит их ритмы в свою записную книжку, которую хранит близко к сердцу. Стремясь выбраться из жизненного тупика, он уезжает в глухую провинцию, чтобы обрести покой и смысл. И создать музыкальное произведение, которое станет главным свершением в его жизни, как у Мендельсона и Моцарта. Только вот у судьбы на него иные виды. Будет ли что-то после «Похоронного марша» и «Реквиема»?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В нем негусто. Наверное, по телефону она узнала звук, раздавшийся, когда я распахнул дверцу «Исмаэля», — по крайней мере, она ни с того ни с сего спрашивает: «А ты питаешься как следует?»

— Да-да, — я не горю желанием дальше развивать эту тему.

— Папу в больницу положили, — вдруг произносит она, словно это имеет отношение к моему питанию.

— Что на этот раз?

— Желчный пузырь, — отвечает она.

Ничего удивительного. Этот человек такой желчный! Он так и не принял меня, свысока смотрит и на работу в рекламной отрасли, и на творческую жилку. И никогда не упускает возможность поставить меня на место, а оно, в его представлении, находится так далеко внизу, что мои ответы до него просто не долетают, — правда, отвечаю я ему редко. Потому что почти прекратил с ним общаться.

— Надеюсь, его ему вырежут, — говорю я.

— О чем это ты? — не понимает она.

— О том, о чем сказал: что ему эту желчь удалят.

Она не отвечает, но я слышу в телефоне вздох. Потом мы принимаемся обсуждать ее работу — мы вообще обычно говорим о ней. А о моей работе — почти никогда. Порой мне кажется, будто Анна унаследовала от отца определенное отношение к моим занятиям. И с годами это мешает мне все больше. У нас, как говорится, положение разное — сейчас вдобавок и географическое.

Она интересуется, не загляну ли я снова в столицу ненадолго, но я говорю, что хочу просидеть здесь безвылазно до осени.

— А если приедет дядя Андрьес? — спрашивает она.

У меня есть обоснованное подозрение, отвечаю я, что не приедет. Конечно, никакого «обоснованного подозрения» (так полицейские выражаются) у меня нет, просто желание.

— Я так устаю, — говорит она. — Все время только и работаю.

Знаю: у нее аврал.

— Разве не все устают? — отвечаю я.

— Наверное, — отвечает она.

Разговор сходит на нет, пока лучи солнца медленно меркнут на траве за окном гостиной, и эти наши немногочисленные слова — как крошечные звезды на самом краю Солнечной системы. Солнце лишь на миг успевает осветить их, а после они скрываются во мгле и пустоте. Стоило нам закончить разговор — и я тотчас забываю почти все сказанное.

Вечер, погода тиха, небо ясно, лишь чуть-чуть начали собираться облака, ведь лето уже заканчивается. Я гуляю перед сном для поддержания здоровья, дошел уже до самого причала и смотрю на лодки из стеклопластика, стоящие у стальных столбов (деревянного причала уже давно нет, да и деревянных лодок тоже). Море тихо плещет возле их носов. Этот звук очень успокаивает и вызывает у меня разнообразные ассоциации. Я ненадолго присаживаюсь на колени, кладу раскрытую записную книжку на швартовый кнехт и набрасываю несколько нот, а потом продолжаю свою прогулку.