ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Йоунас сочиняет рекламные тексты, но настоящая его жизнь — в звуках и мелодиях, которые ему слышатся повсюду. Свист чайника, гул холодильника, колебания ветра — он заносит их ритмы в свою записную книжку, которую хранит близко к сердцу. Стремясь выбраться из жизненного тупика, он уезжает в глухую провинцию, чтобы обрести покой и смысл. И создать музыкальное произведение, которое станет главным свершением в его жизни, как у Мендельсона и Моцарта. Только вот у судьбы на него иные виды. Будет ли что-то после «Похоронного марша» и «Реквиема»?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ночью я спал ужасно, еще хуже, чем накануне (хотя и тогда мне спалось плохо), я все время просыпался, а когда удалось забыться сном, мне приснились книги, которые горели, а я пытался спасти их из огня, но только обжег пальцы, а вытащить не успел, лишь беспомощно стоял, глядя, как они, со всем их содержанием, превращаются в пепел.

На следующее утро я первым делом отправился в лесничество — в этот раз поехал туда на машине. По дороге мне никто не встретился, и у калитки другие автомобили не стояли. Я поспешил сквозь молчаливый лес (вспоминая это, понимаю, что птицы тогда не пели), а когда добежал до озерца, ловил воздух ртом от страха. Моя записная книжка ведь где-нибудь там, у скамейки? Но ее нигде не было. Я искал и искал, и когда возвращался, то напоминал собаку-ищейку, не сводящую бдительных глаз с усыпанных опилками тропинок, — но книжки и здесь, конечно, тоже не нашлось. Неподписанная, с одними нотами, кому она могла пригодиться — ума не приложу. Мне и самому порой сложно разобрать свои наброски, а уж другим, по-моему, и подавно, даже если они умеют читать ноты. Кроме того, сомневаюсь, что здесь вообще ходит много людей, и никто не знает, что я сочиняю мелодии (это у меня личное), так что нет ни малейшего шанса, что кто-нибудь принесет мне эту книжку, потому что вычислил, кому она может принадлежать.

Как уже было сказано, я ничего не переносил из той книжки в компьютер, а она к тому моменту, когда потерялась, была исписана почти полностью. Конечно, я отдаю себе отчет: это большая утрата только для меня и ни для кого больше. Мир не рухнет от того, что некий Йоунас, пописывающий для себя то, что он считает музыкой, потерял свою книженцию, сплошь исчерканную значками, которые люди договорились называть нотами. Но для меня это шок. Тяжелый удар! Я почти не помню ничего из того, что записывал туда, специально не запоминал, лишь ловил настроение, прилетавшее ко мне откуда-нибудь, фиксировал на бумаге и тотчас забывал — надеялся, что книжка все надежно сохранит.

Прокружив два часа по лесным тропинкам, я наконец признал себя побежденным, сел в машину и поехал к себе в дачный домик. Там я лег на диван, закрыл глаза и не двигался, пока не перевалило далеко за полдень. Тогда я все же поднялся, пошел в «Щебенмаг» — магазин, принадлежавший усачу, купил новую записную книжку, с бледно-голубыми цветущими травами на обложке. Не знаю, какой она фирмы, но узор напоминал выцветшие фиалки.

*

В магазине за прилавком снова стояла женщина, но не та, что раньше. С обесцвеченными волосами, одетая в синий спортивный костюм. Молодая. Я купил еще какую-то мелочь, но был рассеян и понур. Подойдя к старому выщербленному прилавку, спросил:

— А вы знаете, когда похороны?

— A? — удивилась женщина.