Я растерянно осмотрелся, но, как и в случае с желтым цветом гроба, никто и бровью не повел, услышав это надгробное слово на немецком.
*
Поминки проводились в местном клубе. В то время как знавшие покойного лучше, чем я, ушли провожать его на кладбище, я зашагал прямо туда, где меня ждало угощение. Я был голоден: в последние дни не часто утруждал себя готовкой.
В клубе уже собралось ощутимое количество народу. Люди столпились вокруг шведского стола, словно овцы у кормушки с сеном. Там я увидел художника: он стоял вплотную к столу, увлеченный беседой с кем-то. Разумеется, об овощах — хотя на столе его ждало мясо.
Я все еще не пришел в себя после музыки в церкви. Органист был плох, но даже он играл прилично по сравнению с хором. Вот уж действительно — божьей милостью вопленники! Грубые фальшивые голоса просто резали уши. Впрочем, пока пастор говорил, ко мне пришла мысль написать произведение для органа и хора, которое состояло бы из отрывочных звуков, между которыми предполагался бы своеобразный речитатив на языке, непонятном никому или почти никому. Может, арамейском? Я записал это посреди надгробной проповеди, чтобы не забыть. Никогда раньше не писал для хора, да еще и церковного органа. Мне вновь вспомнился тот старый клавесин дома, когда я был ребенком (и рассуждал как ребенок). Наверное, можно использовать в моем произведении такой инструмент взамен церковного органа.
Вдруг художник подошел ко мне и стал рядом, пока я нагребал со стола угощения на тарелку.
— Это ты пишешь музыку? — с места в карьер спросил он.
Откуда он узнал? Я был поражен: честно говоря, мне казалось, никто не подозревает, чем я занимаюсь.
— Все можно как-нибудь назвать, — ответил я в манере Дельфийского оракула.
— Я вот тоже искусством занимался, — сказал он. Я увидел в его лице какую-то горячность, от которой у меня осталось неприятное впечатление определенного рода — не знаю, почему именно.
— Знаю, — ответил я.
— Обо мне кто-нибудь жалел? — В его голосе звучала нескрываемая надежда.
— Да, немного, — ответил я.
— И? — спросил он. Он уже начал меня утомлять — всего через несколько секунд после того, как я познакомился с ним.
— Не самые плохие картины, — ответил я.
Может, меня одолел приступ какой-то духовной скупости, но я не смог больше ничего сказать. Этого ему явно не хватило. Внутри него как будто что-то потухло. Он, не произнеся ни слова, отвернулся от меня и начал беседовать о теплицах со стоящей рядом женщиной. И я даже обрадовался, убедившись, что в жизни он оказался на самой благоприятной для него почве — своей морковной грядке.
Художник был единственным, с кем я перекинулся словом на этих поминках.






