Как будто между городом и сельской местностью добавили еще одно звено, увеличили дистанцию (а она уже и так огромна) еще на шаг. Хотя не знаю… Это просто мое ощущение.
В общем, там собрались почти все. Кто держит магазин в маленьком населенном пункте, может быть уверен, что на его похоронах соберется большинство жителей. Ведь продукты покупают все. Гроб, по обыкновению, стоял посреди церкви, но меня ошеломил его цвет: ярко-желтый. Я раньше не видел желтых гробов. А этот был желт как подсолнухи у Ван Гога. Не знаю, что это должно было символизировать и было ли это распоряжение самого покойного (разумеется, еще при жизни, а не во время спиритического сеанса — хотя почему бы и нет). Но еще больше меня поразило, что никто, казалось, не обращал ни малейшего внимания на цвет гроба. В этих краях все гробы красят в яркие цвета? Ответ мне неизвестен, ведь это были единственные похороны, на которых я побывал здесь. Может, желтый символизирует солнце в Зальцбурге в тот последний день его отпуска, который стал последним и в его жизни? На следующий день он собирался лететь домой, но судьба распорядилась так, что полетел позже, причем сам не ведая о том. Во всяком случае, покойников не мучит страх полета, думал я, усаживаясь на скамью с левой стороны, у прохода. Так я мог дольше смотреть на желтый гроб.
Это была во многих отношениях необычная церемония — и не только из-за цвета гроба. Пастор, очевидно закадычный друг владельца магазина, включил на церковной кафедре какой-то режим стендапа, с моей точки зрения совершенно неуместный, но слушателям он в целом пришелся по нраву. Они посмеивались и хихикали над тем, кто сейчас лежал в гробу, а до того десятилетиями развлекал местных своими оригинальными репликами из-за прилавка. Ответы эти не всегда отличались любезностью. Но сейчас, когда он лежал здесь, их дух изменился, и они казались почти дружескими — какими бы ядовитыми ни были изначально. Смерть из всего вытаскивает жало — а сама при этом жалит глубоко. Я вспомнил, как и сам однажды в магазине поинтересовался ценой на замороженный хлеб, а владелец магазина мигом ответил: «Если хотите, могу сделать наценку за заморозку».
Но самое необычное началось, когда дошло до посыпания землей и пастор вдруг заговорил по-немецки. Его немецкий был, конечно, не университетского образца, но, в принципе, понятен тем, кто владел этим я зыком, — то можно было сказать обо мне, но, видимо, не о большинстве присутствующих. Не проявился ли здесь тайный юмор двух приятелей — усопшего и пастора, как шутка по поводу прусских манер и усов покойного, который к тому же покинул этот мир в немецкоязычном краю? Понятия не имею.






