С причала долетает шум толпы — сдается мне, там какой-то портовый праздник, и гомон доносится до меня, словно на удивление фальшивое, но по-своему чарующее хоровое пение. В этих звуках есть что-то средневековое. Я спешу записать все услышанное, и на мгновение мир становится лишь многообразной звуковой палитрой и ничем иным.
Пока я протоколирую все, что прилетает ко мне по воздуху, на горку из нижнего конца поселка прибредает человек. Мне кажется, он возвращается из единственного тамошнего бара: на ногах пришедший держится весьма нетвердо. Я поднимаю глаза, бросаю на него взгляд, а потом продолжаю писать, держа молескиновую книжку на коленях. Чтобы было удобнее, я подложил под нее кухонную разделочную доску. Человек подходит к моему забору, который с этой стороны гораздо ниже и хлипче, чем то, что у меня позади дома.
— Добрый вечер, — здоровается он.
— Да, добрый, — отвечаю я довольно сухо, быстро подняв глаза, а затем снова опускаю голову. Не хочется мне углубляться в разговоры, пока мелодии плывут широким потоком.
— А где Андрьес? — интересуется незнакомец.
Когда местные видят в этом доме меня — им больше спрашивать не о чем, кроме Андрьеса? Что же он за важная личность такая в этом поселке — дядя моей жены по матери, который сюда, правда, почти не приезжает?
И почему все спрашивают меня про дядю Андрьеса и никто про дядю Скруджа?[6]
— Он в столице, — немного погодя отвечаю я, рисуя в записной книжке косые линии и мистические треугольники, чтобы тот человек видел, что отрывает меня от важного дела, и держался подальше.
— Уж кто-кто, а Андрьес пить умел! — произносит он. В его голосе звучит восхищение.
— Не сомневаюсь. — Тон моего голоса говорит о том, что мне желаннее всего пустыня.
[5]
Аллюзия на заглавие пьесы исландского драматурга Ауртни Ибсена «Черепаха тоже дотуда доберется» и на прямое значение английского слова moleskin — «кротовая шкурка».
[6]
Андрьес — имя, которое получил Дональд Дак в переводах на исландский.
Мой собеседник — средних лет (в поселке почти все такого возраста — новые поколения на смену больше не приходят) и крепкого сложения. Наконец он смекает, что я не настроен с ним болтать. Подозреваю, это моряк и пустыни и неутоляемая жажда ему не по нраву. Он выпрямляется, произнося на прощание басом: «А я уверен, что ты пить вообще не умеешь!»
Машет в мою сторону рукой и убредает прочь, на запад, вдоль других заборов, которые большей частью недавно выкрашены и блестят в вечернем свете. Он такой низкорослый и квадратный, что под этим солнцем напоминает бульонный кубик: в нем сконцентрирована скрытая энергия, которая вырвется наружу, если залить жидкость…
Некоторое время я смотрю на газон, сосредоточиваюсь на слушании еще не заснувших насекомых, пытаясь подслушать каждое «ж-ж-ж».






