И тут стали к Богу обращать себя, золотить, винясь, кресты, возводить, винясь, порушенные стены.
Дома за дождем не были слиты в одну линию серого, бревенчатого застроя. В дождь вымокали бревна, становились тусклыми. Но были в городе старинном и новые, казавшиеся протезами четырехэтажки, тоже высеренные дождем. А то вдруг проступали красного кирпича приземистые, из прошлых веков лабазы, древний город, в такой дождь особенно хмурый, но и какой-то многозначительный и вот — с молодой позолотой крестов.
А воздух тут, если не смердил ветряными налетами химкомбината, был сказочный, вкус имел, дарил радость. Он залетал в кабину «козла», ширил грудь, глаза промывал. Акация цвела в городе, девичий был у нее дух, целовала будто девушка тебя, мимолетно, сторожась, робко и пряно все же. Белозубо целовала — так тут цвела акация.
В камском порту, в причаленном к берегу пароходе-станции, — списанном много лет назад пароходе, но вот и службу все же несущем на воде, — там ему повезло. У причала мотался крошечный пароходик, почти катер, но на пару кают, с капитанской рубкой, с бортами сильного очерка, когда такое суденышко может и в бурю плыть. Вот-вот собирался пароходик отчалить, поплыть вверх по Каме, врезаясь в дождь завесой. А что ему дождь? Сильнотелый был пароходик.
Пассажиров собралось не очень много, забились в каюты, сидели при узлах на узких лавках вдоль борта, что-то ели, что-то негромко обсуждали, спать укладывались чуть ли не вповалку.
Но все же был в одной из кают чахлый буфетик. В такой дождь грех не выпить. И возле буфетика, за стойкой которого виднелись смугловатого стекла бутылки в гнездах, сошлись свободные от вахты члены команды, два погодка матроса, братья наверняка, и их старик капитан, в фуражке морской с крабом, изморщинистый морской волк.
Чего-то эти трое ждали, постаивая у стойки. Как — чего? А вот такого справного пассажира, как этот вот, с классным заплечным мешком, повисшем на сильном плече. Свой был человек, родной им, сильный, открытоликий. Не то, что вот те два кавказца в кепках-аэродромах, сидевшие в углу при своих тюках с товаром. Сладкий дух шел от тюков, урюк везли на продажу. Но тюки были так старательно увязаны, что ни урючины не перепадет.
А этот, свой, справный, этот мог и поставить по случаю дождя.
Двинется пароходик, почапает с подкидом на волнах, и выставит команде этот пассажир пару-другую бутылочек. По погоде. Да и традиция такая. Всегда найдется пассажир, уважающий традиции.
Стронулись. Поплыли. В дождь стеной в Каму сунулись. У капитана было испитое лицо. Морщины рассекали лоб и щеки. Не понять про такого, а сколько ему лет. Но в плечах был силен, сух. В тельняшке, конечно, которую сберег от настоящего флота. Как и эту обширную фуражку с крабом, нависавшую над усохшим лицом.






