Это он так оробел, несмело крутанул звонок. Сразу же послышались тяжеловатые шаги, дверь приотворилась, на тяжкой цепочке была.
Его долго разглядывали в щель на длину цепочки. Тот, кто разглядывал, решился скинуть цепочку, поверил в него все же. Дверь отворилась, тяжело пошла, была из кованых полос, старинная дверь. На пороге встала, чуть ли не из кованых полос, старинная женщина. Не старуха, нет, с крепким, властным лицом. Но седая, но, конечно, старуха. Да только величава была, ноги крепкие у нее были, бедра отлитые. Из былой красы в старость вступила. Глаза уставила на него зоркие.
— Не сдадите ли мне комнату? — робко сказал Удальцов, зная, что такие старухи робость приветствуют, да и на самом деле заробел.
— Да вы что, сударь? — обдала старуха высокомерием. И еще что-то шипящее в каждом слове пробормотала, невнятные какие-то слова.
— Польский? — угадал Удальцов. — Может, на английском объяснимся? Увы, польский не знаю.
— Да вы кто? — спросила старуха, чуть-чуть заинтересовавшись им.
— Путеец, есть такая профессия. Прибыл на пару недель, чтобы поглядеть, а не проложить ли тут железку.
— Прикидывали еще при царе. Наезжали, измеряли и потом. Нет, все реки, скалы, — нет и нет. Так и живем в глухомани. Но в шестнадцатом веке этот город был на тракте из Урала в Сибирь. По реке Вишере, от нас, а далее волоком — к рекам Ивдель, Лозьва, Тавда, Тобол. Но сперва — волоком. Тут мосты и мосты надо возводить. Громадные. Зря приехали. С семнадцатого века, когда нашли новую дорогу, захирел наш торговый город, стал отставным.
Странная все же старая женщина стояла перед ним. Нежданная для этих мест. А что он знал про эти места? Кинулся, как с берега реки, которую не знаешь, какая тут глубина, не ведаешь. У нее были крутые седые локоны, явно только лишь сняла эти железные, из былых времен, устройства, чтобы волосы в ночь завивать. Халат на ней был до пят, но не в шлепанцах шаркала, а в туфлях на низком каблуке. Еще блюла себя. За спиной у нее утаивался большой дом, виднелась лестница на второй этаж, была лестница с дубовыми из старины перилами.
— А почему, позвольте спросить, вы облюбовали мой дом? — спросила старуха, все вглядываясь в него поблекло-зоркими глазами. — Показался в чем-то неблагополучным?
— Напротив, самый симпатичный на улице.
— Но комнаты в симпатичных, в благополучных, стало быть, домах внаем не сдают. Это громадный признак неблагополучия, когда комнату в своем доме хозяйка решает сдать.
— Не подумал об этом, — сказал Удальцов. — Толкнулся, понравился ваш дом. Вот и все. Простите, что потревожил. — Он поклонился, сам себе дивясь, потому что каким-то из былого получился у него поклон, головой одной, как в фильмах кланялись дворяне-офицерики. Кивнул так из старины далекой и повернулся уходить.






