Тут в старине былой собралась мебель, была в близком родстве с мебелью Пушкина. Здесь не похожесть музейная жила, само время былое жило. И во все тут поверилось. В этот столик-бюро, в стулья тяжеловатые, в полки с книгами, в маломерный диванчик.
— Хороший музей! — обрадовался Удальцов. — Все точно!
— Можете представить тут Пушкина? — спросила Данута, поведя рукой. — Вдруг появился, быстрый, улыбчивый. Вошел стремительно и ищет свою Натали глазами. А какие глаза! Господи, какие глаза!
— Могу представить, — сказал Удальцов. — А вы и есть та Натали! — вдруг сказал, залюбовавшись Данутой. Сболтнул, конечно. Но…
— Напрасно вы так, — укорила она. — Вы все шутите. И — напрасно.
— Почудилось. — Удальцов не захотел сейчас виниться. — Почудилось — и все.
А внизу, на лестнице, и надвигаясь, гул нарастал. Он не почудился, этот гул, становился ором. Пьяным ором. Распахнулись двери, белые, двухстворчатые, из старины упорядоченной. Распахнулись с шумом, со стоном. И ворвались в зальчик, столь напоминающий комнату Пушкина, одним потным телом пятеро мужиков. Ворвался в зальчик их дух пьяный. Смрадный. Одной мордой воззрились, баловством и шкодой жмурились-слились глазки. Но вот распались на пятерых. Стал каждый самим собой. На особицу были людишки, ворвавшиеся в музей. Пьяные, да разные. И был у них начальник. Он и присмирил сразу всех, скомандовав:
— Молчать!
Сразу тихо стало. Дышали явившиеся громко, пьяно, азартно, но примолкли, мутноглазо, востроглазо уставившись на Дануту и вот на какого-то мужика-незнакомца.
— Кто такой?! — подскочил к Удальцову низкорослый, размахнутый в плечах вожак. — Откедова? Чей? — Глядел в упор, оглядывать стал, оценивать, головой мотая, как цыган осматривает лошадь. Был он по-зырянски раскос, сузил взгляд прицельный. Удальцов не мешал, стоял смирно.
— Мой троюродный брат из Москвы, — сказала Данута. — Как ты посмел, Валентин, ворваться в таком виде в музей? Здесь тебе не пивная. Поворачивайте и — за порог.
— Троюродный брат из Москвы?.. — Наново вгляделся в Удальцова Валентин, — пьяный, но зоркий, сверливоглазый. — Это что еще за родня? Зачем? — Он протянул руку Удальцову, широкую лапищу лесоруба. Низкорослый, но раздатый, но грудь выпирает. В силе был большой. Нарядный был, в кожанке коричневой, а башмаки, измазанные липкой грязью, были залетные, ковбойские, голливудские.
Что ж, Удальцов принял лапищу, ответно протянув руку. Стали они ужимать друг другу пальцы, стали вызнавать, кто в какой силе. Долгонько вызнавали.
— Смотри-ка, — заключил Валентин, высвобождая ладонь с ужатыми пальцами. — Силен братец-то московский, есть силенка. — Валентин растопырил пальцы, удивленно оглядел их, осуждая за слабость. — Да-а… — протянул.






