— А этот, гибкотелый, чем тут у вас занимается?
— Верно, гибкотелый. Он у нас в советчиках. По всем вопросам. Знающий человек. Отчасти поставщик, отчасти сбытовик. Отчасти… Не пойму даже…
— Давно у вас?
— Еще при муже моем объявился. Наезжал. Исчезал. Опять возникал. Муж считал его полезным.
— У меня нюх на таких. Пахнет чем-то от таких, попахивает. Где не встреть. Хоть там в Африке, в Латинской Америке. Хоть в Москве. Советчик, но для себя. Смекалистый.
— А я все вас разглядываю. Вы-то кто? И зачем к нам?
— Кто? Долго рассказывать, да и врать начну. А врать вам не хочется. Зачем? Тоже сразу не объяснить. За тишиной подался, чтобы передых сделать. Нашел местечко, где даже железной дороги нет, и подался сюда. Я на самом деле по институту путеец. Вот и рванул в места наверняка непутейские.
— Чтоб наверняка знакомых не встретить?
— Чтоб наверняка, — кивнул Удальцов и рассмеялся беспечно, умел быть беспечным, когда надо было уклониться от прямого ответа. С беспечного-то, чего с него взять?
— Пусть так, поживем в недосказе. — Данута поглядела не хмуро, в свои мысли уходя. — Случайно ведь встретились. Отдыхайте, набирайтесь сил. Воздух тут у нас куда как целебнее, чем на любом курорте. Дышите полной грудью. — Она отпускала его, занялась чем-то в пушкинской своей квартире, приборкой занялась.
Удальцов пошел к двери. От двери оглянулся. Опять почудилось, что это Натали тут приборкой занялась, та самая, Пушкинская избранница. Почудилось. Ну, почудилось.
Он сморгнул, кланяясь. Притворил дверь. Сбежал, неслышно оскальзываясь, по ковровым ступеням.
8.
В городе, который был мал, но просторен, на всходах и сходах у трех рек стоял, все углядывалось издали. Вон там, за стенами собора, где горбились ржавые кровли лабазов, был, конечно же, рынок городской. Иного и места для него не было. Там, за лабазами, берег был пологий, там лодочки виднелись. Пошел туда, к рынку.
Беден был этот северный рынок в самом начале северного, еще скудного на тепло лета. Тут земля скупо родила. А привоз был нелегок. Беден, беден был этот рынок на глаз избалованного знойным плодородием чужедальщины. А вот и все же был он чем-то на особицу привлекателен. Таежный, что ни говори, базар. И дух сразу таежный ударил в ноздри. Кедровый. Медовый. Звериный. А еще и лекарственный дух. Всем этим, чем дышалось, тут и торговали. Ряды с медом, в банках, в туесах. Ряды с кривыми, рукастыми корнями, чтобы был человек в силе, их растерев, настояв на спирте, да и испив. Ряды с бурыми тушами, с кабаньими головами.
Невелик был рынок и немноголюден. Поближе к воде были рыбьи прилавки. Хариус всюду серебрился. Недавно лишь из воды, еще вздергивались кинжально, будто из ножен извлекаясь, живые тела. Раков в корзинах было много. Корзины древние и истертые, в прозелени речной.






