Раки были громадные, копошились, таращились, перелезая через края корзин.
При товаре за рядами, за прилавками все больше узкоглазый народ пребывал. Что мужчины, что женщины. Были в их лицах зырянская прищурливость, но и славянская расплывчатость. Удручало, что очень скверно, в изношенное были одеты люди, что мужчины, что женщины. Да, и женщины. И даже молодые, пригожие лицами. Удручало, что они были почти в рванине все. Поизносились донельзя. Но народец тут был торговый, гомонливый, порой улыбчивый.
Его, нового в городе человека, рынок разом углядел, изо всех углов воззрились. Непроезжий был городок, на порогах и перекатах стоял, в тайге упрятывался. Тут всякий новый человек был мигом замечен. Не таились, рассматривали, изучали зачем-то. Как зачем? А вот как одет, во что. И с чем заявился, с добром ли, со злым ли умыслом. Город-то был не без своих секретов, которые чужелюдину знать не следовало. Не без своих, не без секретов был городок.
И еще смекали молодухи, что за человек, если что… В этих таежных местах мал был приток свежей крови, скуден. Тесно породнены были в браках семьи. Так что, если что, если молод пришелец, то и… И не в осуждения тут было бы, случись что промежду молодой бабенки и молодого пришельца. В заводе такое было тут, в тайне-то в тайне, а и в допущении.
Он глядел, на него глядели. Он смекал, про него смекали. Одна молодуха, в платке цветастом, надвинутом на самые брови, соболиные брови, улыбчивая, хотя, жаль, с щербатым ртом, зазвала его, рукой подманила к себе, к своему товару на досках прилавка. Какой-то совсем никудышный был товарец, какие-то корешки, едва отмытые от черной земли.
— Купи, удалец! — сказала молодуха, когда подошел. Эх, ей бы зуб передний вставить! — Купи, в силу взойдешь такую, что на медведя с рогатиной не побоишься выйти. А уж на нашу на сестру…
Разбитная. И ведь красавица. И платок нарядный, из старинного сундука. Но вот зуб бы ей вставить. Она и знала, что щербина вредит ей, но уже и попривыкла, улыбалась во всю, бедово, зазывно, но и чуть все же с прижимом губ, а иногда и рукой заслоняла рот, как сейчас.
— Удалец я по фамилии, — сказал Удальцов. — Мне корень твой без надобности.
— Вот и подкрепись, отведай корешка, чтобы удалью фамилию поддержать. Вижу, что в силе, но корешок мой тебя еще поприбавит. Че, или сробел?
— Что за корешок? — Удальцов взял с полотенца мелкий корешок, понюхал. Ударило в ноздри чем-то притаенным, нутряным, звериным.
— Настоящий «золотой коготь». Из заговоренных мест. Из самой во глубине тайги найден. Че там этот китаезный корешок, шенем зовут. Он только мужика дурит. Наш, золотой-то, корень-то, он ума не лишает. Вострит умишко-то.
Молодуха увлеклась, раскраснелась, соболиные ее брови постреливали.






