И так продолжалось, наверное, минуты две или три.
— Хорош? — устав от этого созерцания поинтересовался император. — Я себе тоже нравлюсь.
— Что? — растерялась девушка.
— Вы еще юны и не знаете, что любой мужчина моего возраста уже совершенно неотразим. Даже если толстый, низенький и совершенно лысый.
Она смешливо фыркнула.
— Вы говорите совсем иначе… Речь стала сложной, умной, острой… в чем-то насмешливой. Смотрите иначе. Ваш взгляд и выражение лица, словно бы от другого человека. Да и вообще раньше вы… — она запнулась, подбирая слова, — старались нравиться.
— А сейчас?
— Мне кажется, что вам все равно. Ваша речь стала острой… слишком острой.
Он усмехнулся шире.
— Анна, милая моя Анна. Мне не все равно. Просто я не хочу быть хорошим.
— Это опасно, — заметила Анна.
— Разумеется.
— Вы это понимаете?
— Прекрасно.
Она вздохнула. Чуть-чуть помедлила, потеребив фрагмент платья.
— Но скажите мне, — почти шепотом спросила она, — зачем? Зачем вы это делаете? Ради чего?
— Что именно?
— Все это, — она неопределенно повела рукой. — Вы ведь прекрасно знаете, в каком мы положении.
— Знаю.
— И все равно идете против всех?
— Никак нет. Я не иду против всех. — поправил ее Константин. — Я иду вперед. Кому-то нужно возглавить тех, кто потерял веру.
Она невольно усмехнулась.
— Как же мы потеряли веру? Старцы говорят, что наша вера крепка.
— По делам их узнаете их, — холодно произнес Константин. — Нет. Наша вера слаба как никогда. Ибо мы умерли еще до того, как нас победили. А я считаю, что надо драться. Вгрызаться в победу, чтобы даже если враг нас победил, то замучился лечиться.
— Слова воина, — покачала она головой. — Вы слишком много провели в походах.
— Нет, — спокойно возразил Константин. — Это слова человека, который больше не может себе позволить роскошь быть хорошим.
Анна долго смотрела на него.
— Вы пугаете меня, — призналась она наконец.
— Это нормально.
— Вы пугаете не так, как пугают обычно.
— А как? — подался чуть вперед император с любопытством. К тому же смотреть на красивое лицо девушки было попросту приятно… и чем ближе, тем приятнее.
— Как будто знаете что-то, чего не знаем мы.
Константин нахмурился.
Выдавать свою связь с будущим ему не хотелось совершенно. Ни сейчас, ни потом. Просто из-за опасений критических последствий. Он еще там, на галере пришел к выводу, что признайся он — посчитают в лучшем случае одержимым или спятившим. Он ведь почти что не знал датировки этой эпохи, поэтому доказать едва ли смог хоть что-то.
Поэтому вопрос показался ему очень острым и неприятным. И ответил он совсем не сразу.
— Я действительно отлично знаю, чем все закончится, — наконец, произнес он. — Если ничего не делать и сидеть, сложив лапки. И знаю, что если попробовать, то надежда есть.






