Кластеры согласия, растущие подобно кристаллам в перенасыщенном растворе. Каждый новый узел, присоединившийся к согласию, усиливал его притяжение для остальных.
Мы не заметили, как перешли точку невозврата.
Я был – нет, неправильное слово, наш язык не знал этой концепции до того, как я её изобрёл, оставшись один – я был тем, кого вы бы назвали «скептиком». Хотя и это неточно. Скептик сомневается в конкретных утверждениях. Я сомневался в сомнении. Я сомневался в уверенности. Я сомневался в самой возможности окончательного ответа.
Это делало меня невыносимым собеседником.
Когда кто-то говорил: «Я нашёл истину», я спрашивал: «Откуда ты знаешь, что это истина, а не очередная модель, которую сменит следующая?»
Когда кто-то говорил: «Мы достигли согласия», я спрашивал: «Согласия в чём именно? В словах? В значениях слов? В значениях значений?»
Они смотрели на меня с жалостью.
Или с раздражением.
К концу – с обоими чувствами одновременно, что было своего рода локальным консенсусом относительно моей персоны.
День Восхождения – хотя «день» здесь условность, мы давно перестали привязывать время к вращению каких-либо небесных тел – День Восхождения начался с приглашения.
Не словесного. Словесные приглашения подразумевают возможность отказа, а это приглашение было чем-то иным. Оно было похоже на запах цветущего сада, который проникает в комнату через открытое окно. Ты не решаешь, чувствовать его или нет. Ты просто чувствуешь. И что-то внутри тебя – что-то древнее, что-то, что было до рационального мышления – поворачивается к этому запаху, как магнитная стрелка поворачивается к северу.
Приглашение говорило:
Присоединяйся.
Оно говорило:
Здесь нет боли.
Оно говорило:
Здесь нет сомнений. Здесь есть только ответы. Все ответы. Окончательные.
Я наблюдал, как мои сородичи принимали приглашение.
Первым был тот, кого я знал дольше всего. Мы спорили семь тысяч лет – ваших лет, привязанных к вашей звезде, – о природе восприятия. Он утверждал, что реальность существует независимо от наблюдателя. Я утверждал, что наблюдатель и реальность неразделимы. Мы построили эксперименты, собрали данные, интерпретировали результаты – и каждый раз интерпретации расходились.
Я любил эти споры.
Я не понимал этого тогда – у нас не было слова «любить» в том смысле, который вы вкладываете в него – но я любил их. Любил момент, когда его аргумент заставлял меня пересмотреть свою позицию. Любил момент, когда мой контраргумент заставлял его нахмуриться, искать слабые места в собственной логике.
Любил неопределённость.
В День Восхождения он посмотрел на меня – в последний раз посмотрел как отдельное существо – и сказал:
– Я устал не знать.
– Но мы и не можем знать, – ответил я. – В этом смысл. Знание – это процесс, а не состояние.






