Всего на долю секунды тело потеряло равновесие, отклонилось в сторону, и я замер в этой открытой, беспомощной позе: одна нога отставлена, руки для баланса раскинуты, живот и грудь обращены прямо на летящую смерть.
Топтыгин увидел это. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в оскале, лишенном всякой человечности — только оскал хищника, который вот-вот схватит добычу.
Его пальцы на мгновение сомкнулись в новый жест, и из того же лука, еще не успевшего рассыпаться, вырвалась вторая, такая же багровая стрела. Она помчалась вслед за первой, но под другим, слегка измененным углом.
Маг перекрывал мне наиболее вероятный путь отхода вправо, если бы каким-то чудом я успел увернуться от первой. Расчет был безошибочным и беспощадным.
Первая стрела была уже настолько близко, что жар от нее, сухой и выжигающий, опалил мне лицо, выжег ресницы, заставил слезиться и без того покрасневшие глаза. Я видел, как ее раскаленное до белого каления острие заполняет все поле зрения.
И тогда между мной и этим сгустком багрового огня встала стена. Не из камня или воздуха — из черной шерсти.
Волчица рванулась ко мне с такой запредельной скоростью, что ее уже обожженный, покрытый струпьями и тлеющей шерстью бок оставил в воздухе кроваво-дымный туман. Она встала на пути стрелы, подставив под удар бок, куда в прошлом ее уже ранили.
Не было громкого, сочного удара. Был глухой, отвратительно влажный звук. Волчица взвыла.
Звук был сдавленным, хриплым, полным больше невыразимой ярости и оскорбления, чем физического страдания. На ее боку, в месте попадания, вспыхнуло багровое пламя. Оно не просто горело поверхностно — оно въедалось внутрь, пожирало плоть, разъедая ткани с чудовищной скоростью.
Шерсть вокруг мгновенно сгорела, обнажив почерневшую, пузырящуюся кожу и мышцы под ней. Пахло горелым мясом, паленой шерстью, серой.
Но волчица не упала. Не завалилась набок. Она, содрогаясь всем телом от шока и боли, развернулась к Топтыгину. И бросилась на него. Не зигзагами, не пытаясь обмануть или использовать остатки скорости для маневра. Прямо в лоб. Напролом. Через всю боль, через дымящиеся раны.
Топтыгин ахнул — коротко, резко. От неожиданности, а не от страха. Его рука взметнулась, и лук в его хватке рассыпался, превратившись не в ничто, а в россыпь десятков мелких и острых раскаленных стрел-игл.
Они понеслись навстречу волчице веером, вонзаясь в ее грудь, в могучие плечи, в морду, в уже израненные бока.
Она не уклонилась. Приняла их всем своим огромным телом.
Каждый новый удар вырывал клок шерсти и плоти, наверняка оставляя еще одно черное, дымящееся пятно ожога, еще одну смертельную рану. Ее плечи и холка дымились теперь как трубы.
Но ее скорость невероятным образом не падала.






