Довольная комплиментом, она продолжила рассматривать икону.
— Нет-нет, — покачала головой она, не отрывая взгляда от образа. — Это не просто работа! Это… — она провела пальцами по краю, не касаясь поверхности иконы, словно боясь оставить на ней отпечатки. — Настоящее произведение искусства. Образы ожили! Я даже чувствую… тепло от неё.
Женщина поднялась и аккуратно поставила икону на полку, прислонив к стене.
— Сейчас принесу плату за ваш труд. Подождите секундочку.
С этими словами она выскользнула из комнаты, оставив меня одного. И я воспользовался моментом, чтобы осмотреться внимательнее. Здесь тоже было много цветов: на подоконниках, полках, в подвесных кашпо. Все ухоженные, политые, яркие. Кроме одного.
Того самого. Стоявшего в кадке с потемневшими листьями.
Я перевёл взгляд на старинный сервант: тёмное дерево, резные ножки, стеклянные дверцы, за которыми виднелись фарфоровые статуэтки, несколько рюмок на тонких ножках, пара шкатулок. И на нижней полке над выдвижными ящиками стояла серебряная пепельница.
«Попалась», — подумал я.
Мне было сложно заметить детали, но темную поволоку заметил сразу. Выглядело так, будто сигарету затушили о бумагу, и та тлела, испуская черные щупальца дыма. Все это порождала тьма, которой кто-то наделил этот предмет. И мне очень хотелось узнать, кто и зачем это сделал.
Алевтина Никитична вернулась и села напротив:
— Вот, — сказала она, протягивая мне конверт. — И ещё раз огромное спасибо. Эта икона… — она снова взглянула на образ, — она мне очень дорога. Досталась от мамы. Она её ещё от своей матери получила. В семье передавалась из поколения в поколение. Бабушка говорила, что икону писали специально для нашего рода, когда прадед служил Императору. Молились перед ней всегда, в радости и в горе. А я… — она вздохнула, — переживала, что со временем она так износилась. И переезды были, и даже один пожар. Хорошо, что вы согласились помочь.
Я убрал конверт во внутренний карман, кивнул.
— Она заслуживает бережного обращения, И уж тем более достойна новой жизни. Хорошая работа, видно, что намоленная. Такие вещи нужно беречь.
Говорить о Свете было вполне безопасно. Некоторые одаренные могли различать подобное, так что в этих делах я не таился. А вот о тьме стоило помалкивать. Но взгляд все равно то и дело убегал к серебряной пепельнице.
— Берегу, — кивнула Алевтина Никитична. — Как умею. Вот и дом стараюсь в порядке держать, цветы разводить пытаюсь. Чтобы больше кислорода было. Мне кажется, что если вокруг красота, то и на душе спокойнее.
Женщина налила чай в чашки, подвинула ко мне блюдце с печеньями.
— Только вот один цветок, — она покосилась на угол, где стоял больной горшок, — никак не могу спасти. Вроде бы всё делаю правильно, а он всё равно чахнет.






