Настолько сильным, чтобы вся банда, от последнего лазутчика до седых ветеранов, глядя на тебя, видела не моего подобранного щенка, а нового, молодого зверя.
Он помолчал, видимо, формулируя мысль.
— Смотри, как оно есть. Сейчас я для них старый волк-вожак. Еще с зубами, еще помню все запахи троп, еще могу встать и порвать глотку любому, кто посмеет бросить вызов в лоб. Авторитет, заслуженный годами, никуда не делся. Но все, от последнего щенка, только что прибившегося к стае, до седых бойцов, которые прошли со мной огонь и воду, видят одну простую вещь: рана тяжела и скоро — через год, через два — придет время уступать тропу молодым. И логика стаи, инстинкт выживания подсказывает им: лучше заранее, пока не поздно, покориться новому вожаку. Ратникову. Так их шкура останется цела, и кусок с общего стола достанется побольше. Они просто следуют принципу, который сильнее любых личных симпатий.
Он говорил спокойно, без тени жалости к себе или осуждения к ним. Просто констатируя неумолимый закон жизни, о котором мне рассказывал еще Звездный. Кто сильнее — тот и прав.
— Но! — Его ладонь тяжело стукнула по столу. — Если у старого, раненого вожака вдруг появляется волчонок — его собственная плоть и кровь… И этот волчонок не жмется в стороне с поджатым хвостом, не ищет защиты, а с первого дня скалит молочные зубы на главного претендента. Бросает ему прямой вызов. Показывает всей стае, что в старом, израненном корне еще есть сок, и что из него растет новая, крепкая, ядреная поросль… Тогда многие, очень многие задумаются. Глубоко задумаются. Поддержать уходящего, но проверенного вожака, у которого есть сильный, перспективный наследник его крови, или броситься к тому, чья кровь им чужая и чьи обещания могут оказаться пустыми? Многие выберут кровь. Всегда в конечном счете выбирают кровь и преемственность, если есть хоть какой-то выбор. Значит, твоя задача, Александр, — стать тем самым волчонком, на которого они будут готовы делать ставку. Сильным настолько, чтобы внушать уважение. И бесстрашным настолько, чтобы внушать страх.
Сравнение с волками, со стаей, кольнуло где-то глубоко внутри, задев не зажившую до конца струну, что была связана с логовом в овраге, с умирающей волчицей, с Вирром. К тому же в словах Червина, в этой жестокой правде был смысл.
Я кивнул — медленно, усваивая эту новую, куда более сложную роль. Это уже не просто маска сына для отвода глаз. Это активная, агрессивная роль наследника в тихой, но смертельной войне за власть.
— Значит, нужно стать сильнее, — повторил я, формулируя для себя основную задачу. — И затем показать эту силу банде. Я сделаю что смогу. Для вас. И для себя.
— Верно, — подтвердил Червин, и в его взгляде мелькнуло одобрение. — Ты быстро схватываешь суть.






