Я стоял неподвижно, смотря поверх голов, и слышал обрывки фраз, выкрикиваемые то тут, то там: «Сын? Какой сын?», «У Червина? Да быть не может! Он же всегда говорил…», «И где ж он его, интересно, прятал все эти годы?», «Нашел, говоришь? Очень удобно!».
Ухоженное лицо Ратникова сначала выразило немое, почти комическое недоумение. Брови взлетели вверх, рот приоткрылся. А затем его черты медленно исказились в скептической, ядовитой усмешке.
Он не говорил ничего, не спорил, не перебивал. Он давал недоверию толпы, ее естественному скепсису, работать на него, набирать силу. Его взгляд продолжал скользить по мне, будто пытаясь найти слабину.
Червин дождался, пока первый шоковый гул начал спадать, но еще не перешел в стадию осмысленного обсуждения. И снова заговорил. Голос, низкий и густой, легко перекрыл остаточный шум.
— Да, сын. О котором я не имел ни малейшего понятия до последнего времени. Восемнадцать лет назад, когда я был помоложе и погорячее, была у меня… одна женщина. Роман недолгий, но страстный. Разошлись мирно. Она уехала, не сказав ни слова о том, что беременна. Видимо, боялась, что мой образ жизни, моя «работа» погубит и ее, и ребенка. И, как показало время, была права. — Он говорил ровно, без тени пафоса или сантиментов, но с очевидным навыком подобных речей. Каждое слово было выверено, каждая пауза — рассчитана. — Ребенка после рождения она отдала в казенный приют. А сама умерла от чахотки, когда ему было года три. Но перед смертью, зная, что конец близок, написала письмо, где описала все, и просила отдать его, когда он вырастет.
Его рука на моем плече сжалась чуть сильнее, пальцы вдавились в мышцу.
— Он нашел меня. Пришел с этим самым письмом на руках. Мы сопоставили даты, места, имена. Все сходится. Я не сомневаюсь. И не позволю сомневаться никому в этих стенах. Потому что кровь — ее не подделать. Ее не обманешь. Он — моя кровь. Мой наследник. И если я, старый, изувеченный калека, решаю поддержать единственного сына, которого обрел только на закате жизни, дать ему шанс встать на ноги, чтобы он мог занять достойное, подобающее его крови место рядом со мной, а потом, глядишь, и вместо меня… — Червин медленно, с преувеличенной торжественностью перевел свой тяжелый взгляд прямо на Ратникова. — … то это, Олег, называется не воровством и не маразмом. Это называется отцовским долгом. И законным правом. Или ты считаешь, что я должен был выгнать его на мороз, как щенка, оставить без копейки, без имени, ради твоего абстрактного «общего дела»?
Он бросил этот вопрос не как оправдание или просьбу о понимании, а как прямой вызов, который касался уже не денег, а самих основ жизни: семьи, крови, власти.
В толпе снова поднялся гул, но теперь его тон заметно изменился.






