ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Шлюп «Надежда» уходит в кругосветное плавание. В последний момент в экспедицию пролазит граф Федор Толстой — наглец, бретер, шулер и... циничный бизнесмен из XXI века, случайно занявший чужое тело. Крузенштерн еще не знает, кого взял на борт! Резанов понятия не имеет, что за "живописец" числится в его свите! Самозванец Виктор Коллингвуд Шлюп «Надежда» уходит в кругосветное плавание. В последний момент в экспедицию пролазит граф Федор Толстой — наглец, бретер, шулер и... циничный бизнесмен из XXI века, случайно занявший чужое тело. Крузенштерн еще не знает, кого взял на борт! Резанов понятия не имеет, что за "живописец" числится в его свите! Дикий граф. Самозванец Глава 1 — ТРА-ТА-ТА-ТА!!! Стекло брызнуло в лицо колючим крошевом. Я даже дернуться не успел, когда из опущенного окна поравнявшегося с моим такси джипа ударили автоматные очереди. Вспышки. Грохот. Дикая, рвущая плоть боль. Вынырнул из кошмара рывком, жадно хватая ртом ледяной воздух. Твою мать. Опять этот сон. Голова раскалывалась. Как уже задолбал этот кошмар! Психотерапевт, наверное, сказал бы что-нибудь умное про посттравматический синдром. Если бы я был настолько туп, чтобы пойти к психотерапевту. Человеку с моей биографией откровенничать на кушетке — это как самому явиться в РУБОП и написать явку с повинной. Сука, как же болит голова! Вчерашний загул в казино «NagaWorld» — нелицензионной камбоджийской копии Лас-Вегаса специально для тех, кого в настоящий Лас-Вегас на пушечный выстрел не подпустят, — удался на с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Язык проглотил? Вот лучше бы ты вчера так молчал, а не крыл во фрунте командира по матери!

— Виноват, батюшка, — произнес я ровным, напрочь лишенным раскаяния тоном. И тут же внутри себя отметил: прежний «я» бы уже просчитывал, как выкрутиться помягче. А здесь язык так и норовил выдать дерзость, будто молодой граф внутри меня решил по-быстрому добавить перца.

— Виноват⁈ — стул под сенатором хрустнул. — Ты старшего офицера при нижних чинах обложил! На дуэли подстрелил! Под трибунал пойдешь!

— Он первым меня оскорбил, — негромко заметил я. Опять. Спонтанно. Легко. Словно тело само решило ответить, не дожидаясь разрешения мозга.

— За дело! За опоздание на смотр! А ты, молоко на губах не обсохло, в бретёры полез!

Тут, довольно некстати, всплыло Федькино воспоминание. Лента Невы, питерские крыши, проплывающие внизу…. И парящий над городом воздушный шар.

Короче, этот лишенец реально опоздал на смотр из-за того что летал на воздушном шаре с французом Гарнереном. Понятное дело! Представьте, что Илон Маск решил запустить ракету с Васильевского острова и посадить первую ступень на «Газпром Арену». Примерно такой же уровень ажиотажа. Полгорода припёрлось глазеть. И Феденька, разумеется, расшибся в лепешку, но попал в его корзину. Ну а что? Граф Толстой не ищет приключений — они сами его находят.

Результат закономерный: на полковой смотр Федя опоздал. Вдрызг.

— … ты понимаешь, что я в Сенате, на виду? Твои художества, Федька, мне боком могут выйти! Дойдет до обер-прокурора — и привет. Поедем мы из Петербурга в поместье жить, в Тамбовскую губернию! А уж если государь узнает… — батюшка-граф весь стрясся от негодования.

Вот тут-то мне бы и покаяться. Рассказать, как сожалею, что это больше никогда-никогда не повторится… Но вместо этого внутри снова щёлкнуло — лёгкое, дерзкое, почти радостное. Тело Федьки явно начало переписывать мои привычки.

— А что надо было сделать? Молчать, когда тебя мордой возят при подчиненных? — перебил я, слегка повышая голос.

В столовой повисла мертвая тишина. Матушка подняла заплаканные глаза. Отец из багрового стал лиловым, и уставился на меня, как на неведому зверушку.

Черт. Я не этого хотел. Ау, верните все взад!

— Ты опять дерзить вздумал? — чеканя каждый слог, процедил он.

Понял. Перегнул. Был неправ, вспылил. Срочно переключаемся на местный пафос.

— Говорю, батюшка, что честь фамилии Толстых не позволила стерпеть, — твердо глядя ему в глаза, отрезал я. — Дризен унизил меня при солдатах. Я ответил так, как велела честь нашего рода.

Сработало. Багровые пятна на отцовском лице начали светлеть, сменяясь нездоровой серостью. Он тяжело опустился обратно в кресло. Внутри сенатора эмоции уступали место холодному расчету. «Остыть и думать башкой» — так это называлось на стрелках в девяностые.