Наш дальний родственник и, что самое паршивое, действующий командир моего родного Преображенского полка. Главный босс. Именно он сейчас решал: закатать меня под трибунал или дать шанс выкрутиться.
— Слушай внимательно и не смей перебивать, — начал отец, глядя в окно на проплывающие мимо фасады. — Петр Александрович скор на расправу, даром что из Толстых. Дисциплину держит железную, государем обласкан. Войдешь в кабинет — вытянешься во фрунт и замрешь. Никаких ухмылок. Ты не бретёр, а кругом виноватый дурак, осознавший свою ничтожность. Понял?
Я кивнул. Ну а что, вполне чоткий инструктаж: стой смирно, фильтруй базар, не быкуй на старших.
Только вот был один крайне сомнительный момент. Отчего-то я только что повысил голос на «отца». Не хотел, а повысил. Залупился. На рожон полез. Прежде такого куража за мной не водилось. А тут Федькина натура уже вовсю переписывала мои тормоза на «газ в пол».
Карета свернула на Миллионную — самую статусную улицу столицы — и затормозила у строгого, массивного особняка в классическом стиле. Никакой лишней лепнины, пухлых амуров или вычурной позолоты. Дом военного человека. У парадного входа застыли, как изваяния, два гренадера-преображенца с ружьями и швейцары в ливреях. Швейцары мазнули по моему помятому мундиру неодобрительными взглядами, но взглянув на батюшку Ивана Андреевича, тут же распахнули двери.
Внутри царила атмосфера полевого штаба перед наступлением. Просторная приемная гудела, как растревоженный улей. Сновали туда сюда люди, причем исключительно военные: затянутые в сукно щеголеватые адъютанты, фельдъегери с запечатанными депешами, хмурые штаб-офицеры с пухлыми папками под мышкой. Люди, двигавшие полками империи, ждали своей очереди с каменными лицами.
Батюшка, утратив часть своего домашнего гонора, подошел к столу дежурного адъютанта — лощеного хмыря с ледяным, немигающим взглядом. Разговор поначалу не клеился: капитан сухо сообщил, что его превосходительство изволят сильно гневаться и принимают нынче исключительно по срочным государственным делам. Родственные визиты отменены.
Отец тяжело вздохнул и отошел. Затем, подозвав лакея в ливрее и дурацком парике, с повадкой опытного коррупционера, заложил меж страниц сложенной записки хрустящую государственную ассигнацию и вдвинул этот питательный «бутерброд» под локоть. Лакей и глазом не моргнул. Записка бесследно растворилась в рукаве ливреи, а сам слуга, скупо кивнув, бесшумной тенью скользнул за массивные дубовые двери.
Ну, это мы знаем. Не подмажешь — не поедешь.
Ждать пришлось недолго. Створки распахнулись, и появившийся лакей сделал короткий, приглашающий жест:
— Извольте-с.
Войдя, мы сразу уперлись в огромный стол, заваленный развернутыми картами, сводками и рапортами.






