ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Переговоры завершены. Цели достигнуты. Впереди путь домой. Чем он закончится? Удастся ли довести все в целости? Ясырь 1 Ник Тарасов Переговоры завершены. Цели достигнуты. Впереди путь домой. Чем он закончится? Удастся ли довести все в целости? Ник Тарасов Ясырь Глава 1 …но… Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же. Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся. — Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел. Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением. — Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай. Я поклонился. — Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё. Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала. — Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым. Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана. — Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится. Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках. Бугай уже был готов и ждал мен

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Лестница была крутой, скользкой, а кандалы на ногах, пусть и удлиненные для ходьбы, цеплялись за ступени. Я скатился вниз, едва не пересчитав ребрами переборки, и угодил прямиком в объятия полутьмы.

Здесь было тесно. И душно. Если на галере гулял хоть какой-то сквозняк через весельные порты, то здесь царил спертый, стоячий воздух. Пахло старыми кожами, прогорклым маслом и, конечно же, крысиным пометом. Классический аромат трюма, будь он неладен.

Нас рассадили вдоль бортов.

— Руку давай! — рявкнул матрос, громыхнув железом.

Я протянул правую руку. Щелкнул замок. На этот раз меня приковали не к соседу и не к общей цепи, а к вбитой прямо в шпангоут массивной кованой скобе. Цепь была короткой — не походишь, зато можно было постоять (согнувшись) или сесть, вытянув ноги, или скрючиться калачиком. После галеры, где каждый сантиметр пространства приходилось отвоевывать локтями, это казалось почти царскими хоромами. Эконом-класс, но с увеличенным пространством для ног.

Лукьяна пристегнули рядом, через метр. Щуплый толмач тут же забился в угол, подтянув колени к подбородку, и затих.

Люк наверху захлопнулся, отрезав последний лоскут неба. Мы остались в темноте, разбавляемой лишь слабыми лучиками света, пробивающимися сквозь щели в рассохшейся палубе.

— Ну, с новосельем, — пробурчал я в пустоту.

Время здесь текло иначе. Вернее, оно вообще перестало течь, превратившись в вязкую смолу. На галере был ритм: барабан, смена караула, восход, закат. Здесь же день смешивался с ночью в одну серую, мутную кашу.

Когда судно отчалило, я понял разницу между боевым кораблем и торгашом. Галера резала волну хищно, стремительно. Эта же посудина переваливалась с боку на бок, как пьяная купчиха. Она не шла, она плюхалась. Глубокая осадка делала качку тягучей, нутряной.

Сначала корпус поднимало вверх, медленно, с натужным скрипом, потом на секунду мы зависали в невесомости, и, наконец, ухали вниз, так что желудок подскакивал к горлу.

Лукьян не выдержал первым.

Сначала я услышал характерные позывы, затем сдавленный стон.

— Ох, матушка… — простонал он. — Ой, лихо мне…

И его вывернуло.

Звук в замкнутом пространстве получился сочным. Хорошо, что кто-то догадался кинуть нам несколько деревянных лоханей, и толмач успел подставить одну из них. Вонь моментально заполнила трюм, смешиваясь с густым запахом смолы.

Меня самого мутило, но я держался. Помогала привычка диссоциироваться. Я представлял, что я не в трюме, а на очень плохом аттракционе в парке Горького, который сломался, и механик ушел на обед.

— Дыши глубже, Лукьян, — посоветовал я, стараясь не вдыхать носом. — Смотри на доску перед собой. Выбери сучок и пялься в него. Помогает.

— Не… не могу… — просипел он и снова склонился над лоханью.

Кормили нас теперь без изысков.