Кафский «санаторий» с бараниной и жирным рисом закончился. Сюда спускали корзину на веревке. В ней — сухари, твердые, как кирпич, которыми можно гвозди забивать, и кувшин с водой. Вода была теплой, но пить хотелось немилосердно.
Мой желудок, избалованный за последние дни нормальной едой, взбунтовался. Он скручивался спазмами, требуя мяса, жира, горячего бульона. Урчание в животах моих соседей по несчастью сливалось в одну жалобную симфонию.
— Жри сухарь, не выпендривайся, — шептал я себе, размачивая каменный хлеб в кружке с водой. — Калории есть калории.
Но хуже голода была неизвестность.
Мы плыли в никуда. Вслепую. И от этого внутри всё холодело сильнее, чем от сырости под ногами. Я прижимался ухом к влажной, холодной доске борта. Дерево — отличный проводник. Я слышал, как снаружи плещется вода, разрезаемая тупым носом судна. Слышал топот босых ног матросов на палубе. Слышал хлопанье единственного паруса, когда ветер менялся, и редкие крики, срывающиеся в гул.
В голове сама собой выстраивалась карта. Я цеплялся за эти звуки, как за опоры, чтобы не потерять нить.
Плывём мы, судя по крену и скрипу снастей, зигзагами — против ветра. Судно то и дело меняет курс.
Солнце… Я ловил тонкий лучик, падающий через щель. Утром он был слева, к вечеру полз направо. Значит, нос смотрит примерно на юг, с небольшим отклонением к западу.
Юг. Чёрное море.
— Анатолия, — прошептал я. — Турецкий берег.
— Чего? — отозвался Лукьян, вытирая рот рукавом. Его зеленоватое лицо в полумраке казалось маской мертвеца.
— На юг идем, говорю. К туркам в самое логово.
Лукьян шмыгнул носом.
— Я слыхал… там, на торгу… — начал он слабым голосом. — Пока тебя щупали, перетирал я с одним служкой.
Я насторожился. Лукьян был трусоват и слаб телом, но уши у него были, что локаторы.
— Ну? И что выведал?
— Хозяина нашего нового Мехмедом величают, — прошептал толмач. — Он из Синопа.
Синоп. Хмм… Я порылся в памяти из двадцать первого века. Вроде слышал такое название. Город на севере Турции, на полуострове. Порт. Крепость.
— И чем этот Мехмед промышляет? — спросил я. — Галеры строит? Или шёлком торгует?
— Вином, — выдавил Лукьян и тут же икнул.
Я хмыкнул, едва не поперхнувшись сухарем.
— Брешешь. Мусульманин — и с вином водился? Серьёзно?
— Ну… так-то оно так… — Лукьян поерзал, устраиваясь удобнее у стены. — Но служка сказывал, у него виноградники свои в горах. И давильни. Он, мол, сам не пьет — ни капли. Он, дескать, продает. Генуэзцам, нам, грешным, да и своим, кто не так строг в вере, из-под полы.
Я усмехнулся в темноту, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх. Деньги не пахнут, даже если отдают кисловатым брожением запретного плода. Лицемерный сукин сын этот Мехмед — и тем понятнее его повадки. Значит, с ним можно иметь дело.






