Или хотя бы нащупать его логику, как трещину в камне. Человек, который ради прибыли готов подвинуть религиозные догматы, обычно прагматичен и предсказуем в своей жадности. И это давало крохотную, но упрямую надежду.
— Винодел, значит… — протянул я. — Не гончаром или печником батрачить, но… Это определённо лучше, чем каменоломня. Виноград давить, пританцовывая — не кайлом махать.
— Ага… — Лукьян снова сморщился, его опять замутило. — Если доплывем.
На третьи сутки атмосфера в трюме стала невыносимой. Лохани для справления нужды изрядно наполнились — никто ни разу не приходил их вынести и опорожнить.
Вонь стояла такая, что резала глаза. Смрад человеческих отходов смешивался с запахом просмоленного дерева и затхлостью. Сразу вспомнилась галера. Я дышал через раз, стараясь не втягивать носом эту отраву.
Унижение. Вот что жгло сильнее всего. Гадить прилюдно, сидя на цепи, как пёс…
Мысли постоянно возвращались к Даниле.
Я закрывал глаза и видел его спину, исчезающую в толпе вслед за покупателем из каменоломен. Видел его глаза, полные обречённости.
Совесть грызла меня. Я должен был что-то придумать. Должен был вцепиться в него, не отпускать. Мы же команда. Мы же железо грызли вместе! А теперь он там, долбит камень, глотает известковую пыль и харкает кровью, а я тут размышляю о винограде.
— Сука… — выдохнул я, ударив кулаком по доске.
Боль отрезвила. Саможаление — путь в никуда. Данила сильный. Он мужик жилистый, двужильный. Может, выдюжит. Может, сбежит — я очень на это надеюсь. А мне надо о своей шкуре думать. Если я тут сдохну от тоски или какой инфекции, ему точно легче не станет. Я стиснул зубы, заставляя мысли идти ровно, без срывов.
И затем я заставил себя сосредоточиться на звуках.
Корабль скрипел. Волны били в борт всё настойчивее. Качка изменилась — стала резче, рубленой. Волнение усиливалось. Но это была не штормовая болтанка, а просто свежая погода открытого моря — тяжёлая, ровная, без паники, но с постоянным давлением.
— Терпи, толмач, — бросил я Лукьяну, который лежал пластом, тяжело сглатывая и сдерживая рвоту. — Скоро придём.
Глава 23
К самому началу следующих суток, когда я уже начал терять связь с реальностью, погружаясь в полудрему-полубреждение, звуки снаружи изменились.
Топот на палубе стал частым, суматошным. Сверху донеслись зычные крики.
— Спустить паруса! — заорал кто-то так, что слышно было даже через доски.
Корабль вздрогнул, замедляя ход. Качка стала плавной, ленивой. Мы вошли в спокойную воду. Похоже, что бухта.
А потом раздался звук, который для моряка (да и для раба в трюме) слаще музыки небесных сфер.
Грохот якорной цепи, срывающейся в клюз.
Р-р-р-рах!
Судно дернулось, как привязанный конь, и замерло.
Приехали. Конечная.
Прошло, наверное, с полчаса.






