Я привалился плечом к тёплому камню стены и стал наблюдать. Прямо перед нами, метрах в двадцати, шёл торг. Группу молодых парней, судя по обличию — валахов или молдаван, продавали «с молотка».
— Гляди, как зубы смотрят, — прошипел Лукьян. — Прямо как коням.
Покупатель, жилистый турок в кожаном фартуке, бесцеремонно оттянул губу одному из парней, заглядывая в рот. Потом с размаху ударил его кулаком в грудь. Парень пошатнулся, закашлялся, но устоял. Турок довольно кивнул.
— Крепкий, — прокомментировал я. — Видимо, лёгкие проверяют. Если после удара не согнулся и кровью не харкнул — годен для пыльной работы.
Рядом, перекрывая гул толпы, надрывался продавец, расхваливая другого раба.
— Что говорят? — толкнул я толмача локтем.
Лукьян вытянул шею, прислушиваясь. Уши у него шевелились, как у зайца.
— Ох, есаул… Сетуют, что цены нынче кусаются. Ещё… эмм… за здорового мужика, чтоб камни ворочать, просят столько, сколько за двух добрых коней. А вон тот, рыжий, что смирно стоит, — за него, гляди, все три. Говорят, грамоте и счёту обучен.
Я хмыкнул. Всё просто: кто сильнее — тот дороже. Кто образованнее и умнее — тот ещё дороже. Людей здесь мерили, как скот: на вес, на выносливость и на пользу.
Вдруг толпа качнулась. Люди подались в стороны, освобождая проход. Даже крикливые зазывалы притихли.
По площади шёл человек.
Он выделялся из серой массы торговцев и ремесленников, как волк в отаре овец. Высокий, загорелый до черноты, с лицом, словно вырубленным из морёного дуба. В ухе у него тускло поблёскивала массивная золотая серьга в виде полумесяца. Одет он был богато, но небрежно — шёлк распахнут на груди, за широким кушаком — рукояти кинжалов, усыпанные камнями.
Он шёл, и пространство вокруг него сжималось.
Этот человек искал не зерно и не ткани. Он скользил взглядом по рядам рабов, и там, где останавливался его взор, люди невольно вжимали головы в плечи. Он словно отлично знал этот товар.
— Кто это? — спросил я.
— Вроде как… что-то про галеры слышно. Реис или старший из реисов, — сосредоточенно ответил Лукьян.
Этот человек знал, сколько живёт гребец, знал, как быстро ломаются спины и гниют лёгкие. Ему не нужны были умные или умелые. Ему нужны были двужильные.
И тут его взгляд переметнулся на нас. Точнее, на меня.
Я попытался сделать лицо попроще, сгорбиться, изобразить немощность. Но, видимо, школа Станиславского в моём исполнении дала сбой. Или просто мои плечи, раздавшиеся после недель гребли, говорили сами за себя.
Реис остановился. Он неспешно повернул голову, разглядывая меня, как мясник разглядывает отличный окорок. Потом перевёл взгляд на Лукьяна, скривился, и снова вернулся ко мне.
У меня пересохло в горле. Галера. Опять. Этот запах тухлого дерьма, этот бесконечный скрип, удары плетью… Нет. Только не туда.






