Ведь мы же уже проданы для виноградников.
Реис крикнул и сделал жест рукой, подзывая кого-то. К нам тут же из торговых рядов вынырнул наш хозяин, Мехмед. Он явно знал этого человека — поклонился низко, но без раболепия, скорее с уважением к статусу.
Начался разговор.
Они стояли в пяти шагах от нас. Реис говорил отрывисто, рубя слова ладонью. Мехмед слушал, поглаживая бороду, и отрицательно качал головой.
— Лукьян, — процедил я сквозь зубы. — Ну что там?
Толмач, бледный как полотно, зашептал:
— Тот, с серьгой… говорит: «Хороший материал. Готовый гребец». Спрашивает сидел ли уже на весле и цену.
— А наш?
— Наш… наш говорит: «Не продаётся. Самому нужен». Врёт, что ты мастер по дереву, каких свет не видывал.
Реис рассмеялся. Громко, лающе. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогим табаком. Он протянул руку и бесцеремонно сжал моё плечо, проверяя мышцу. Я заставил себя стоять смирно, хотя кулаки сжались сами собой.
— «Какой к шайтану мастер по дереву? У него руки весло помнят. Отдай, Мехмед. Дам хорошую цену».
— Сколько? — спросил Мехмед. В его голосе прорезался торгашеский интерес.
Они начали торговаться.
— Реис предлагает… мало, — продолжал шептать мне Лукьян. — Говорит, шрамов много на спине, товар порченый. Просит уступить.
Мехмед изменился в лице. Улыбка исчезла, брови сошлись на переносице. Оскорбился. Не за меня, конечно. За себя. Ему предложили гроши, как какому-то нищему старьёвщику.
Наш хозяин выпрямился, убрал руки за спину и заговорил быстро, с жаром, тыча пальцем в небо.
— Ругается? — догадался я.
— Ага, — Лукьян едва заметно выдохнул. — Говорит, за такие деньги и говорить не о чем. Говорит, он лучше тебя в море утопит, чем за бесценок отдаст. Гордый…
Реис презрительно сплюнул под ноги Мехмеду. Бросил короткую фразу, развернулся на каблуках и пошёл прочь, даже не оглянувшись.
Мехмед смотрел ему вслед, красный от гнева, что-то бормоча под нос. Потом резко повернулся к нам и рявкнул на подручных:
— Уводите! Хватит здесь торчать!
Я прикрыл глаза. Ноги стали ватными. Пронесло. Обыкновенная человеческая жадность и уязвлённое самолюбие спасли меня от возвращения в ад. Спасибо тебе, Мехмед, за твою скаредность. Пусть она цветёт и пахнет.
Мы двинулись к выходу с площади. Толпа снова сомкнулась вокруг нас, густая, потная, шумная.
Мы уже почти вышли к воротам, ведущим в нижний город, когда я увидел его.
Впереди, метрах в пятидесяти, поток людей разделился, пропуская колонну рабов, которых гнали в сторону порта. Их было человек двадцать. Одинаковые серые рубахи, одинаковые опущенные плечи.
Но одну спину и походку я узнал бы из тысячи. Он тоже оказался здесь, к моему удивлению.
— Данила… — вырвалось у меня.
Голос утонул в шуме базара, но, клянусь, он почувствовал.






