Я заметил, что начинаю раздаваться в плечах ещё больше. Питание было простым, но регулярным. Чечевица, бобы, овощи, грубый хлеб. Иногда, по праздникам, в котёл кидали бараньи кости с остатками мяса. Воздух — чистый, горный, будто сам вычищает грудь изнутри. Если отбросить кандалы и статус имущества, то это был неплохой санаторий с усиленной трудотерапией…
Глава 25
Охрана на виноградниках оказалась именно такой, о какой мечтал любой каторжник. Трое молодых турок. Они откровенно скучали. Сидели в тени старой оливы на краю террасы, резались в кости или жевали сушёный инжир. На нас они поглядывали лениво, без той звериной злобы, что была у надсмотрщиков на галере.
Кричали они только тогда, когда работа вставала.
— Эй! Шевелись, ленивые псы! Солнце ещё высоко! — лениво гаркал один из них, даже не вставая с места.
Бить нас они не спешили. Им было лень вставать, идти по жаре к провинившемуся, махать плёткой. Проще было пригрозить или кинуть камнем. Эта расслабленность играла нам на руку, но я понимал — она обманчива. Стоит одному из нас рвануть вниз по склону, и эти ленивые парни вспомнят, что у них есть луки и ятаганы. А бежать в гору с кандалами — занятие для самоубийц.
Вечерами, после заката, нас загоняли в полуподвал.
Ужин был главным событием суток. Большая деревянная миска с густой чечевичной похлёбкой. Я ел медленно, тщательно пережёвывая каждую ложку, вымакивая остатки жидкости куском лепёшки. Еда — это энергия. Энергия — это жизнь.
Мы сидели на циновках, и тихий говор разносился по казарме. Я подсел к Никосу.
— Слышь, грек, — спросил я тихо, лихо прищурившись, ковыряя соломинку. — А бывало, что уходили отсюда?
Никос посмотрел на меня своими выцветшими глазами, в которых плескалась вековая усталость.
— Уходили, — кивнул он. — Двое. Около года назад. Болгары. Шустрые были, молодые. Ночью подкоп в сарае сделали, цепи камнем сбили.
— И что? — подался я вперёд.
— И ничего, — Никос пожал плечами. — Через два дня их поймали, ой, сильно наказали. Местные их сдали. Чабаны в горах. Здесь чужаков не любят, а за беглого раба Мехмед платит щедро. Горы — они только с виду красивые. Дорог мало, все тропы известны. Куда ты пойдёшь? В лес? Там волки. К морю? Там стража.
Он вздохнул и добавил:
— Сиди ровно, русс. Мехмед слово держит. Отработаешь лет пять хорошо — может, в приказчики выбьешься. Или выкупишься.
— Пять лет… — протянул я.
«Кем вы себя видите, будучи рабом в нашей компании? Прямо как в XXI веке… Но там хоть предлагают бесплатные печеньки, кофе и так называемый дружный коллектив», — подумалось мне с сарказмом и презрением ко многим компаниям будущего.
Для него это была перспектива. Для меня — вечность. Я не мог ждать пять лет. Меня ждали. На меня полагались.
Но вслух я сказал:
— Понял. Буду работать в поте лица.






