ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Переговоры завершены. Цели достигнуты. Впереди путь домой. Чем он закончится? Удастся ли довести все в целости? Ясырь 1 Ник Тарасов Переговоры завершены. Цели достигнуты. Впереди путь домой. Чем он закончится? Удастся ли довести все в целости? Ник Тарасов Ясырь Глава 1 …но… Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же. Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся. — Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел. Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением. — Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай. Я поклонился. — Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё. Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала. — Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым. Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана. — Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится. Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках. Бугай уже был готов и ждал мен

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Спартанская, но весьма питательная похлебка, кристальная горная вода и постоянное движение творили лечебную магию. Кожа под жгучим солнцем приобрела ровный бронзовый оттенок. Из пор наконец-то окончательно выветрился въевшийся до самых печенок смрад корабельного трюма, запах собственной мочи и чужого прокисшего пота. Я снова чувствовал себя нормальным мужиком. Земля, пыль и пот — честные запахи, к которым я привык еще в остроге.

Я не просто таскал кувшины, глядя себе под ноги. Мой мозг жадно впитывал информацию из окружающего пространства. Я наблюдал за греками-старожилами, изучал само виноградарство. Не из праздного любопытства, а исключительно из прагматизма. Смотрел, под каким именно углом они обрезают лишние побеги своими кривыми ножами, как аккуратно направляют крону куста ловить лучи, примечал, какие сорта цепляются за верхние террасы, а какие дозревают ближе к влажной низине.

Мои знания о разном из прошлой жизни не давали покоя. Я видел, насколько бездарно организована система полива. Вся эта суета с перетаскиванием глиняных бадей вверх-вниз по крутому склону была несусветной дуростью, тратящей прорву времени и человеческого ресурса. Зачем стирать в кровь ноги носильщиков, если можно было элементарно прокопать от ручья узкие отводные канавки? Чуть запрудить поток, поднять уровень воды, пустить живительную влагу самотеком вдоль линий, или собрать простейший ворот из жердей. Одно колесо, один ослик — и половина рабов свободна для более тонкой и важной работы с лозой. Я почти физически ощущал зуд в ладонях, желая нарисовать схему прутиком на песке и ткнуть в нее носом местного надсмотрщика.

Но я молчал. Инициатива в моем положении наказуема плетью, а статус пытливого агронома совсем не входил в планы по выживанию. Свою наблюдательность следовало прятать поглубже. Не высовываться.

Лукьян же сгорал на глазах. Для бывшего посадского человека, чьи руки привыкли к тонкому ремеслу и бумагам, ежедневный марафон с мотыгой стал разрушительным испытанием. Обе его ладони превратились в сплошной сочащийся кровавый мозоль. Кожа лопалась, грязь забивалась в рваные раны. Он то и дело замирал посреди грядки, с надрывом выдыхая воздух из горящих легких. Я видел, как из его прищуренных глаз стремительно уходит искра. Та цепкая живость, позволявшая ему юлить и выживать на галере, безвозвратно растворялась в синопской земле.

— Сдай назад, толмач, — процедил я сквозь зубы, поравнявшись с ним и делая вид, что поправляю лямку штанов. — Дыши ровнее, не рви жилы.

Лукьян разлепил белые бескровные губы, уставившись на меня совершенно выцветшим взором.

— Нет мочи, есаул. Спина отваливается. К утру вовсе не поднимусь.

— Поднимешься.