ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ясырь 2 Ник Тарасов Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ник Тарасов Ясырь — II Глава 1 Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту. Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень. Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам. Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом. — Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за м

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

С наступлением темноты, когда усадьба погружалась в сон, а над горами вызвездило черное анатолийское небо, мы с Лукьяном ложились на циновки недалеко от тлеющей печи и начинали тихий разговор. Говорили почти шепотом, едва шевеля губами, чтобы не привлекать к себе внимания на случай, если кто-то из охранников, совершающих обход, понимает немного русскую речь. Мы систематизировали каждую кроху информации.

— Пост на северной тропе меняется в полночь, — шелестел толмач, глядя в угли. — Никос говорил, там обрыв, можно соскользнуть, если не знать брода.

Я кивал в темноте, мысленно чертя карту местности в голове. Я запоминал расположение троп, расписание патрулей, прикидывал направление к спасительному побережью Черного моря. Мой внутренний стратег собирал пазл по кусочкам. Бежать прямо сейчас, с голыми руками, звенящим железом на лодыжках и без припасов, означало добровольно сунуть голову в петлю. Нам нужно время. Время, чтобы накопить сухари, добыть инструмент для снятия оков (или дождаться, пока их снимут) и составить безупречный маршрут. А пока — я буду лепить горшки, улыбаться Мехмеду и ждать. Терпение — оружие тех, кто намерен выжить и нанести удар последним.

Глава 4

С течением недель наша с Лукьяном сырая кустарная фабрика превратилась в подобие солидного отлаженного механизма. Толмач, изначально казавшийся мне обузой, жалкой тряпкой, годной только на перевод хозяйских окриков, раскрылся с неожиданной стороны. Бывший посадский словно вспомнил, что руки у него растут откуда надо, и вцепился в эту возможность выжить мёртвой хваткой. Его природная сметка, погребённая под слоями галерного дерьма и страха, начала прорастать.

Он не просто размешивал глину. Лукьян чувствовал её консистенцию, безошибочно определяя нужную влажность, лепил идеальные ручки для кувшинов с маниакальной педантичностью сбрендившего перфекциониста и следил за обжигом так, словно в печи лежало золото скифов. Мы стали полноценными партнёрами. Я задавал форму и темп, он обеспечивал бесперебойную подачу материала и финальную доводку. Рабство стирает социальные границы почище чумы, оставляя лишь голую полезность человека.

Однажды вечером, когда жара спала, уступив место прохладному горному ветерку, я сидел у своего гранитного круга. Лукьян плюхнулся на корточки напротив, наблюдая, как я центрирую изрядно подсохший ком глины. Я смачивал ладони в деревянной бадье с мутной водой, сбрасывал капли и наваливался всем корпусом на упирающуюся массу.

В какой-то момент Лукьян перестал жевать травинку и уставился на мои руки немигающим взглядом. Его лоб прорезала глубокая морщина.

— Семён… — начал он глухо, и голос его прозвучал непривычно серьёзно, без обычного заискивающего тона. — Ты ведь не гончар на самом деле.