ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ясырь 2 Ник Тарасов Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ник Тарасов Ясырь — II Глава 1 Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту. Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень. Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам. Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом. — Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за м

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Языки пламени бросали отсветы на его впалые щеки. — Шкурами занимался. Выделка тонкая была, товар ценили.

Я слушал его, а в голове моментально вспыхнул образ Лизы. Её мастерские в Москве, запах дубильных отваров, аккуратные тюки выделанной кожи. Прям как Лиза, подумал я, и тупая боль кольнула где-то под рёбрами от этого воспоминания.

— Лавка своя была, — продолжал Лукьян, ковыряя землю прутиком. — Жена… умерла при родах. Дочка осталась. Кроха совсем.

Он сглотнул, и кадык судорожно дернулся на худой шее.

— Я тогда с круга спрыгнул. Запил так, что чертей по углам гонял. Чуть по миру не пошел, лавку почти промотал. Чудом бабка-знахарка местная отговорила от петли в последний момент… травками отпоила, мозги вправила. Ради дочери жить стал, за ум взялся.

Толмач постучал по кандалам, тускло поблескивающим в полутьме.

— Только пришел в чувство, в колею вошёл, и на тебе — оказался в рабстве. Чертов татарский разъезд. Искал приключения на свою жепу, как ты говоришь — и нашёл.

Он горько усмехнулся, лениво пнув мелкий камешек, который с тихим стуком укатился в темноту. Я сидел, привалившись спиной к деревянной опоре навеса, и крутил в пальцах остатки своей порции лепёшки. В горле пересохло. Жалость — поганое чувство, оно расслабляет, делает уязвимым. Но Лукьян не давил на жалость, он просто констатировал дерьмовость своего положения.

— Мы оба здесь не по своей воле, Лукьян, — произнес я, чеканя каждое слово. Звук моего голоса показался мне самому каким-то чужим, слишком жёстким для дружеской беседы. — Но выберемся тоже вместе. Я тебя не брошу.

Опять этот чертов синдром спасателя, мелькнула ехидная мысль на задворках сознания. Тащить на своем горбу всех сирых и убогих — отличный способ быстрее сдохнуть. Но обещание, данное здесь, в полутьме анатолийского навеса, имело особый вес. Я отлично знал: в этом гребаном веке, среди крови и грязи, такие слова стоят дороже золота. Нарушить их — значит потерять остатки самоуважения, стать хуже, чем те ублюдки, что приковали нас к веслам. Хуже, чем умереть.

Работа над гончарным мастерством шла своим чередом, но параллельно в моей голове непрерывно шлифовался план побега. Каждое движение, каждый взгляд я подчинял этой цели. И Лукьяна я встроил в эту схему на правах начальника разведки.

— Слушай всё, что они болтают, — инструктировал я его каждый раз, когда мы оставались одни. — Каждое турецкое слово. Каждую фразу охранников. Любой топоним, любое название деревни, даже самое дурацкое. Понял?

Лукьян кивал с серьезным видом. Он в уме начал составлять своеобразный «словарь выживания». Направления, расстояния до соседних поселений, имена местных старост, обрывки расписания купеческих караванов, приходящих за вином Мехмеда.