ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ясырь 2 Ник Тарасов Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ник Тарасов Ясырь — II Глава 1 Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту. Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень. Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам. Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом. — Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за м

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ясырь 2

Ник Тарасов

Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве...

Ник Тарасов

Ясырь — II

Глава 1

Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту.

Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень.

Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам.

Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом.

— Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за меня всё. Из-за пальцев моих кривых да дурости. Забили ведь тебя ни за что. Как ты теперь?

Я приоткрыл один глаз, фокусируясь на его трясущемся подбородке. Сентиментальность сейчас была совершенно лишней, она разъедала и без того хрупкий настрой.

— Заткнись, Лукьян, — прохрипел я, с трудом сглатывая сухую слюну. Каждое слово царапало пересохшую гортань. — Утри сопли, будь воином. Мне нужно, чтобы ты оставался в рабочей форме, а не причитал надо мной, как баба над покойником. Я ещё живой, слышишь? У нас есть план, и ты не смеешь раскисать.

Толмач поперхнулся воздухом, кивнул, торопливо вытирая нос грязным рукавом. Он явно хотел возразить, извиниться снова, но мой пустой, немигающий взгляд заставил его захлопнуть рот. Лукьян лишь подвинул плошку и кружку поближе к моему плечу и молча ретировался, оставив меня наедине с пульсирующей темнотой и писками мистера Крыса в щели стены.

На вторые сутки картина мира начала проясняться. Безымянная мазь местного лекаря сделала своё дело на отлично. Опухоль на рёбрах заметно спала, а овечья шкура синяков сменила цвет. Острая, простреливающая боль растеклась и превратилась в нудную, терпимую ломоту. Я заставил себя сесть. Затем, опираясь ладонями о шершавый камень стены, выжал непослушное тело наверх. Ноги дрожали, колени норовили подломиться, но я стоял. Сделал шаг. Другой.