ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ясырь 2 Ник Тарасов Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ник Тарасов Ясырь — II Глава 1 Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту. Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень. Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам. Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом. — Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за м

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мои голые подошвы вдруг ощутили каждый мельчайший изгиб поверхности — колкий кварцевый камешек, сухую травинку, шероховатость втоптанной золы.

В колени словно залили кисель. Они предательски подогнулись, заставив меня судорожно схватиться за опорный столб из виноградной лозы, чтобы не рухнуть лицом в собственную заготовку. Ощущение было настолько пронзительным, что перехватило дыхание. Я медленно, неверяще провел пальцами по щиколоткам. Кожа там превратилась в сплошной бугристый рубец. Вмятины от кандалов, отполированные долгими неделями каторги, въелись в плоть. Они еще очень не скоро сойдут, напоминая о галере и потных переходах, но прямо сейчас я мог расставить ноги, прыгнуть, ударить. Да я мог бы станцевать партию белого лебедя на сцене Мариинки, если бы кто-то удосужился выдать мне пачку.

Описываемые ощущения скорее можно было бы назвать соматическими, чем буквальными, но факт оставался фактом — после снятия кандалов я порхал словно бабочка. Осталось только… ужалить как пчела.

Глава 6

— Есаул… — просипел Лукьян со своего места у корыта, широко распахнув глаза. — Ты как там? Стоишь?

— Стою, Лукьян, — процедил я, выпрямляя спину и пробуя перенести вес с пятки на носок. — Стою. На двух своих. Без гирь.

Мехмед не стал откладывать дело в долгий ящик. На следующее же утро к нам под навес пожаловал угрюмый грек-каменщик с целым арсеналом мастерков и тесаков. Хозяин виноградников дал добро на возведение правильной печи.

Мы провозились три долгих, потных дня. Я на пальцах, смешанных с обрывками турецкого мата и экспрессивными жестами, объяснял греку концепцию раздельных камер.

— Смотри сюда, мастер, — я чертил прутиком на влажном песке схему. — Вот тут внизу у нас топка. Жральник для дров. Здесь огонь гудит. А посуду мы ставим не в само пламя, а на ярус выше. Понял? Между ними кладем решетку.

Каменщик почесал седую бровь, недоверчиво хмыкнул, но пошел выпрашивать у кузнеца толстые железные прутья. Мы выстроили массивную двухкамерную конструкцию, сложив ее из дикого камня и щедро обмазав стыки густым глиняным раствором. В задней стенке я предусмотрел полноценный дымоход для реактивной тяги. Теперь это была не просто яма в земле, а серьезный теплотехнический агрегат, способный нагнать адское пекло и удержать его внутри.

Первый запуск мы проводили с замиранием сердца. Я подкидывал сухие дубовые поленья в нижний зев, наблюдая, как пламя с гудящим ревом устремляется вверх, облизывая верхний поддон. Температура внутри достигла совершенно иных значений — сквозь смотровое отверстие было видно, как внутренности печи буквально светятся белым калением.

Когда мы дождались полного остывания кладки и извлекли партию, Лукьян издал восхищенный свист.

Брак рухнул до смехотворных пятнадцати процентов.