ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ясырь 2 Ник Тарасов Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ник Тарасов Ясырь — II Глава 1 Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту. Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень. Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам. Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом. — Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за м

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Растирай, — приказал мне Мехмед через толмача, указывая на тусклые серые обломки. — Лепи. Печь пусть работает каждый день.

Взамен на эти стахановские нормы я получил главный ресурс — мобильность. Без железных колец на ногах меня начали регулярно выпускать за пределы хозяйственного двора. Я брал наемного мальчишку, грузил на него корзины и шел к ручью копать материал или удалялся ближе к кромке леса за правильными, смолистыми дровами.

Первое время за моей спиной неизменно маячил вооруженный конвоир. Но человеческая психика ленива. Стражники видели, как усердно я ковыряюсь в грязи, как шлёпаю пацана лучиной за нечищеную глину, и как покорно возвращаюсь под навес. А самое главное — они отлично знали, что Лукьян остался у печи, закованный в цепи. Я не подавал ни единого признака вольнодумства. Через неделю конвоиры начали отставать, предпочитая сидеть в тени кустарников и лениво жевать сушёный инжир, пока я бродил вдоль берега.

Но я не просто бродил. Я сканировал пространство с въедливостью бортового компьютера.

Поднимаясь на возвышенность, я запоминал перепады высот. Изучал густоту зарослей. Отмечал, где горная река делает крутой изгиб, образуя проходимый брод, а где вода срывается в глубокое, самоубийственное ущелье. В памяти отпечатался контур далекого перевала, за которым, по словам грека Никоса, начинался долгий и каменистый спуск к северному побережью.

Возвращаясь вечером под крышу, я хватал свой привычный уголек. Шуршание по бумаге наполняло темные часы. Цветочные завитушки и растительные орнаменты становились все более детализированными. Линия стебля — тропа от левого склона. Скопление круглых ягод — валуны у брода.

Единственной константой паранойи оставался Юсуф. Этот надсмотрщик с ушибленной гордостью не верил ни единому моему жесту.

Однажды, когда я углубился в подлесок за сушняком для растопки, я почувствовал тот самый липкий, сверлящий взгляд между лопаток. Я не стал менять темп ходьбы, не дернул головой. Просто плавно опустился на колено, делая вид, что подбираю толстую ветку, и скосил глаза в просвет между листьями.

В тридцати шагах, за стволом старого кипариса, замерла фигура Юсуфа. Он стоял бесшумно, положив ладонь на рукоять кривого ножа, и выслеживал меня, словно голодный койот. Я поднял ветку, закинул ее на плечо и побрел обратно, насвистывая бессмысленный мотивчик. Этот парень будет проблемой. Он вцепится нам в глотки при малейшем подозрении.

Ночь вступила в свои права, накрыв виноградники плотным, прохладным куполом. Угли в кирпичной топке мягко пульсировали, отдавая остатки жара. Мы с Лукьяном сидели на циновках, плечом к плечу.

— Еды мы накопим, — едва слышно шелестел толмач, нервно переплетая пальцы. — Лепешки я подсушу, они месяц пролежат, не испортятся.