И был это отнюдь не манифест о созыве народного ополчения, изданный государем Александром Первым!
Ростопчин читал воззвание
императора Павла Первого
, который в этой немыслимой версии реальности оставался вполне себе жив — не стал жертвой дворцового переворота 1801 года. И Павел Петрович именем своим призывал москвичей, оказавшихся в захваченном городе, вести себя
достойно и сдержанно
.
Ясно было: в силе печатного слова французы разуверились. Скрябину и его спутникам попадались целые кипы листовок с императорским манифестом: наполеоновские солдаты щедро разбрасывали их по улицам Первопрестольного града. Но прочесть написанное сумел бы, пожалуй, лишь один из трёх его жителей. А, может, и того меньше. Если в Советском Союзе до запуска программы ликбеза грамоту знало не больше тридцати процентов населения, то какой была доля грамотных людей в Москве начала XIX века? Особенно с учётом того, что многие представители образованного сословия наверняка покинули город, даже если официально никто эвакуацию не объявил. А вот слухи, передаваемые из уст в уста — куда более надёжная вещь, чем прокламации. И Бонапарт, похоже, решил: ежели он заставит отстраненного от должности генерал-губернатора зачитать на Красной площади постыдный манифест Павла Петровича, завтра об этом узнает вся Москва. Тем более что граф зачитывал короткий текст манифеста не единожды: повторял его раз за разом, как пианола, которую изобретут через 75 лет — записанную на перфоленту мелодию.
— Граф отнюдь не в восторге от того, что ему приходится провозглашать такое… — едва слышно проговорил Петр Талызин, стоявший сейчас рядом со Скрябиным: почти напротив Спасских ворот московского Кремля, в которые то и дело въезжали тяжело груженые подводы.
И Николай признавал правоту своего сотоварища. Фёдор Васильевич Ростопчин, всегда славившийся своей нелюбовью к французам, по доброй воле ни за что не стал бы зачитывать сей позорный документ. Вот только — выбора-то ему не оставили. Справа и слева от него стояли, одинаково вскинув головы в высоких медвежьих шапках, двое конных гренадер Бонапарта. И шпоры на их ботфортах в унисон позвякивали, как если бы конвоиры отбивали такт при каждой фразе генерал-губернатора. А рядом с Лобным местом восседали на серых офицерских лошадях ещё полторы дюжины наполеоновских
старых гвардейцев
.
Хотя вряд ли одно лишь их присутствие заставило бы Ростопчина оглашать капитулянтские распоряжения Павла: в присутствии полутора или двух тысяч москвичей, что собрались сейчас перед храмом Василия Блаженного. Нет, волю Фёдора Ростопчина явно сломило нечто иное.






