Мать, перекладывая соломой милые сердцу вещицы, поднимала затуманенные влагой глаза на стены и окна, оглядывала беленую изгородь и кусок неба, чужого, но привычного, и продолжала нелегкое дело свое.
Я был очень воодушевлен. Настолько, насколько может быть ребенок вдохновлен предстоящим путешествием. Прежде я никогда не бывал нигде дальше Покровска, Саратова или Воскресенки, куда ездил с дядькой нанимать крестьян для пахоты. Больше всего любил я в кротких поездках наших оказываться на берегу Волги. Широкая, изрезанная отмелями на протоки, она словно призывала к полету, пробуждала во мне какую-то затаенную память о другой большой реке. Я даже пытался рассказать об этом отцу, за что он закономерно называл меня болваном. Но любовь к свободно текущей воде я пронес с собой через самые непроходимые пустоши, лишенные всяческой влаги, и путь мой, по сути своей, не был путем Моисея через море. Он был долгой дорогой от одной большой реки до следующей, как тропа стада от одного водопоя к другому.
Сперва матушка требовала, чтобы я помогал ей со сборами, не оставляя забот об урожае. Но потом, совершенно запутавшись в поручениях, измученная, она и сама стала меньше времени проводить в огороде. Однажды я застал ее рыдающей возле капустной грядки. По нашему недосмотру подросшие кочаны облепили гусеницы и прогрызли в матовых листьях множество дыр. Только после того как отец привычно рявкнул на нас, мы ответственно занялись сборами, тем более что некоторые соседи уже начали поторапливать. А я в мыслях пытался счесть, сколько же нас, отважных путников, но не мог. Караваны отправлялись из Гансау друг за другом, и численность их не была постоянной. Вместе с нами выдвинулось еще около двадцати семей, столько же вышло следом. В общей сложности около сотни фамилий оставили Ам Тракт вслед за старым Эппом, но не все из них смогли достичь обещанной земли.
Дядьки тоже собирались. Рассказывали вечерами, что в колонии стали появляться гости из немцев и зажиточных русских. Желающих купить наделы в том виде, в каком они были теперь, да еще и с вырытыми за казенный счет колодцами, хватало. Пузатые купчины кивали на наши дома, на пороге не разувались, теребили пухлыми ладонями заборы, пытаясь убедиться, крепко стоит ли. А стояло у нас все крепко. Обустраивая жилища, отец мой и братья его по колонии не скупились на непомерно дорогую древесину, выписывали из Саратова кирпич и прочие материалы, хоть и не было им дано никаких гарантий в том, что хотя бы дети их успеют вырасти в этих домах.
Примерно за неделю до назначенной даты отбытия дворы превратились в амбары, заваленные мешками, мебелью, пустыми и нагруженными подводами.






