ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Искупительно живой роман о долге, вере, любви – порой неприкаянной, а порой всепобеждающей – и о решениях и поступках, которые позволяют смотреть в глаза другим людям. Стремительна, громогласна, но гостеприимна река Амударья. Здесь, на ее берегах, в конце XIX века обрела приют семья юного Адама Янцена. Время шло, Янцены строили новую жизнь, неистово веря, что беды и несчастья в этот раз обойдут их стороной. Но кроткий, послушный Адам ради спасения своей любви совершает непоправимый поступок. И теперь, навеки изгнанный и одинокий, он вынужден скитаться по свету. Сменятся десятилетия, сменятся страны, прежде чем в городе у Волги добрая, тихая женщина Марфа подарит на день рождения соседской девчонке Аленке любимую книгу своего мужа Петра. Книгу, написанную тем самым Адамом. И круг замкнется.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Странно было даже, что мы все еще продолжаем спать в доме, а не там, снаружи, где скопилась большая часть нашего имущества. И когда старый Эпп вышел благословить нас, первую и малую часть паломников в обещанную землю, началось путешествие мое навстречу самой большой беде.

Глава 2

О дарах и подарках

Марфа Дмитриевна замерла перед зеркалом, прижимая к подглазьям размоченные в кипятке чайные пакетики. Густая заварка смешивалась на щеках со слезами. Накормленная и умытая, мама затихла за запертой дверью. До обеда не проснется. На дно когда-то очень дорогой сумки легла невзрачная книжечка – подарок Аленке. Она тогда еще спрашивала, что Петя читал последним. Скромная, вокруг да около все, а понятно, что хочет она себе эту книгу. А у Петруши всегда на тумбочке у кровати книга лежала, нетрудно найти. Расстроилась только, что очень уж простая обложка у этой последней книги, не твердая даже. И автор неизвестный, перевод на русский с немецкого. На форзаце размытый штамп, вроде библиотечного, буквы не разобрать. Пролистала: вроде ничего такого, можно ребенку дать, что-то о сельском хозяйстве и путешествиях. Подумала еще и доложила томик Есенина с золотым тиснением. Отглаженный с вечера сарафан сел, как надо, новые туфли «на скале» очень к нему шли, но показать это было некому, кроме зеркала.

Из всего привычного макияжа оставила одну помаду и легонько очертила коричневым карандашом контур губ. Очень предусмотрительно. Вдохнув не по-апрельски жаркий воздух за порогом подъездной пещеры, снова почувствовала наступление слез. Каждая весна пахнет, как та самая первая весна, встреченная вместе с Петей, и как еще множество весен, отмеренных им, но теперь прошедших, накрепко сохраненных памятью.

А дальше – хуже: чем привычнее вещь, тем больнее отдается она внутри. Как назойливый мыслительный зуд зависимого, знакомый каждому, кто пытался расстаться с вредной привычкой. Зависимости Марфы Дмитриевны было больше тридцати лет. В этом году было бы тридцать пять. Она возникла не сразу, как только она впервые увидела в окошке своего киоска забавную физиономию молодого офицерика, и не вся их история проходила в декорациях этого города. Но теперь, пролетая по Ошарской в сторону Алексеевской к остановке возле Дмитровской башни кремля, она ни под ноги не могла смотреть, ни вокруг. Всё, абсолютно всё в этом городе, его городе – он.

В первый год, когда они еще жили в общежитии при штабе с другими семьями военных, Петя, отоспавшись после службы, каждый выходной тянул ее за рукав. Он показал ей свое зенитно-ракетное училище, библиотеку имени Ленина, отвел на крутой откос, при взгляде с которого хотелось присесть на корточки, вжаться в землю, стать ниже травы. Петя знал всё.