Тем более что и сам герр Шмидт из поселения на Амударье исчез. Всего скорее, и этой семье пришлось бежать от осуждения единоверцев и угроз разбойников.
Много меннонитских колоний разбросано по свету. Со сменою власти в Хивинском ханстве и в Российской империи они снова пришли в движение. Часть осела в Новом Свете. Возможно, и Ева где-нибудь в Америке разводит теперь диковинных длинноухих козочек и учит вместе с детьми и внуками новый, невесть какой по счету язык.
До самой смерти родители супруги моей делали вид, что им ничего не известно о происшествии во дворце хана. И я им за это сердечно благодарен. Но, исповедуясь, каждый раз я каюсь в содеянном мною зле. Благородный помысел вел меня к спасению моей Евы, но, будучи честен перед собой и перед Богом, я понимаю, что не он вложил в руку мою оружие, не он заставил преступить закон и предать веру. Это Дьявол разжег во мне страсть, это он вынудил меня забыть заповеди и данные обещания.
Сегодня, на седьмом десятке лет, пройдя через столькие скитания и мытарства, обезображенный грехом и так рано потерявший единственную земную любовь свою, я не утратил веры в Господа, любви к Нему. Я не надеюсь на прощение. Скорее напротив. Прощение теперь значило бы для меня лишь то, что вся моя жизнь в убегании зла прошла напрасно, что я мог бы, повинуясь светским законам, оставаться в колонии под Покровском, служить у русских, присягать на верность их царю и благополучно встретить старость все там же, на пологих волжских берегах, откуда и принес с собою в пустыню свою молодость и несчастную свою мельницу – единственный след моей грешной жизни.
Я успокоил свое сердце. И, что еще более отрадно, я вижу здесь, вокруг себя, людей смиренных и просвещенных, открытых любви к ближнему. Юноши носят теперь элегантные костюмы, извиняются, ненароком наступив кому-нибудь на ногу, а за обедом в кофейне ведут беседы о литературе. Дети заняты в школах, и даже юные трубочисты владеют теперь счетом и могут составить нехитрую записку. Люди стали более чуткими, смягчились сердцем, и это неудивительно. Последняя война так измотала их, не обошла, кажется, ни одной семьи. Разве могут они хотя бы помыслами своими возвратиться к той жизни? Большая беда просто обязана стать огромным уроком. Гуляя вечерами в садах и вдоль набережной Эльбы, любуясь видами этого города, ставшего мне таким близким, с его фонтанами и храмами, милой взору моему Мариенкирхе, я с надеждой думаю о том, что когда-нибудь, возможно уже очень скоро, не останется в этом мире ни одного человека, способного намеренно причинить боль ближнему, и тогда всякая земля станет обетованной.
Адам Янцен,
Дрезден, 1931 г.






