Походя, заметив на доме мемориальную табличку, Марфа Дмитриевна и вопроса не успевала задать, как получала остроумную лекцию о доме и его бывших обитателях.
История занимала Петю больше всего. Все холодные и метельные вечера он просиживал над книгами, проглатывая по полтома в день. С охотой и азартом он пересказывал потом прочитанное. «Никакого радио не надо», – смеялась мама Марфы Дмитриевны. Теперь радио – важнейший в доме предмет. Едва сорокового дня дождалась, чуть не рехнулась в этой яме, пустой и гулкой, возникшей на месте плотного баритона мужа, рассказывавшего то о Цусиме, то о средневековых тюрках. Не всегда просто было понять его, но всегда интересно слушать.
Вот у этого фонтана в первое лето в Горьком Петя купил ей эскимо. Она присела на лавочку и развернула обертку, улыбнулась даже, хотя терпеть не могла ощущение твердой замороженной глазури на зубах. Ничего не сказала и на второй раз, когда увидела мужа, идущего навстречу с двумя шоколадными ледышками между коротких грубых пальцев. И в третий. А к августу сама себе не верила: отчего раньше не замечала, как удобно есть это мороженое и какое оно вкусное там, под мерзкой какао-скорлупой.
Захотелось эскимо и плакать, но Марфа Дмитриевна подстегнула себя и ринулась по зебре на противоположную сторону площади, где пыхтела нужная маршрутка с окнами, заклеенными рекламой. Ритуальные услуги «Память», кафе «Русь». Организация поминальной трапезы, памятники на заказ «Данила-мастер».
Что же ты ни разу не сказала, что не любишь это клятое эскимо? Тридцать пять лет, Муся…
Я тоже помню теперь, как впервые увидел Горький. Со старшим братом приехал за обувью для малышей и оказался на холме, над самой Стрелкой. Я часто водил тебя туда, дружок, ты хорошо знаешь это место перед Вечным огнем, в окружении высеченных в камне фамилий героев. Вот там-то я впервые и захотел летать. Правда же, трудно, имея такой угол обзора, не вообразить себя птицей? Вот и я прирос к зеленому дерну, дышать перестал вовсе. Внизу две громадные реки, за ними полоской Борская сторона. Странным казалось, что, встречаясь, два мощных потока не рокочут, заглушая все вокруг.
Ну и Чкалов, конечно. Родной и близкий, почти сосед или родственник, тоже стоит над стрелкой с сорокового. В школе – портреты, уроки, во дворе – игры. Но любовь. Любовь, Муся, любовь глупая. Так и вышло, что из-за нее, дряни, я, вместо того чтобы самому подниматься в воздух, мешал это делать другим.
Инка длинненькая была, тощая, волос тонкий и белый-белый, как паутина. Сказала: учиться вместе в Горький поедем, получим профессию – поженимся. Она всегда все наперед знала, мечтала стать офицерской женой. А мне глаза застили лопатки ее под платьем острые и льняная коса между ними. Согласился.






