Лес расступался, уступая место каменистым осыпям и невысоким скалам, поросшим мхом и лишайником. Река здесь была широка и спокойна, вода казалась почти чёрной в тени нависающих берегов.
Мы шли молча. Я думал о Завьялко, о том, как глупо и бессмысленно он погиб. Жадность — страшная вещь. И до добра никогда она не доводила.
Ваня остановился, поднял руку.
— Там, — сказал он, указывая вперёд.
Я посмотрел. Берег здесь круто поднимался вверх, образуя каменистый выступ. Река, огибая его, делала резкий поворот, и дальше открывалась широкая, залитая солнцем луговина. Ваня свернул с берега и начал подниматься.
Подъём был крутым, ноги скользили по осыпающимся камням, но эвенк шёл уверенно, находя опору там, где её, казалось, вовсе не было. Я карабкался за ним, хватаясь за корни и ветки. Сердце колотилось, но мысль о том, что там, наверху, может ждать находка, гнала вперёд.
Мы вышли наверх. И замерли.
Отсюда, с высоты, открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Река внизу изгибалась широкой подковой, образуя огромную, залитую солнцем луговину. Вода в ней была прозрачной, бирюзовой, и на мелководье виднелось каменистое дно. За рекой стеной стояли кедры — тёмные, почти чёрные, их кроны уходили в самое небо. Дальше, за лесом, поднимались горы — синие, подёрнутые дымкой, с белыми снежными пятнами на вершинах. Тишина здесь была какой-то особенной, как в храме.
— Красиво, — тихо сказал я.
Ваня кивнул, не оборачиваясь. Он стоял, вглядываясь вниз, туда, где у самого берега темнели три старые сосны, выделявшиеся среди кедров своей светлой, почти оранжевой корой.
— Вон там, — сказал он, указывая. — Между теми соснами.
Мы начали спускаться. Спуск был не легче подъёма. Ноги то и дело соскальзывали с мокрых камней, руки хватались за кусты, которые, казалось, только и ждали, чтобы вырваться из земли. Ваня двигался вниз с лёгкостью горного козла, и я старался не отставать. Затея с прогулкой не казалось уже такой хорошей.
Наконец, мы оказались внизу. Река здесь журчала совсем рядом, перекатываясь через камни, и воздух был влажным, напоённым запахом сырой земли и прелых листьев. Ваня повёл меня к соснам. По мере приближения я начинал различать детали. Между деревьями, на небольшой проплешине, чернел провал, затянутый прошлогодней листвой и сухим папоротником. Но если присмотреться, можно было разглядеть, что это не просто яма — вход. Узкий, низкий, почти незаметный, но явно рукотворный.
— Здесь, — сказал Ваня, опускаясь на корточки и разгребая листву.
— Пещера?
— Похоже на то.
Я присмотрелся. Над входом, едва заметный, выветренный почти до полной неразличимости, угадывался нарисованный крест.
— Бери лопаты, — скомандовал я.
Мы принялись расчищать завал. Работа шла медленно — камни были тяжёлыми, земля слежавшейся за долгие годы.






