В моем рюкзаке, оттягивая плечи, лежало остальное: кирка с коротким прочным древком, чтобы отбивать породу у русла ручья, лопата с заостренным концом — ею предстояло грузить промываемую глину и гравий, два жестяных таза — для переноски и предварительной промывки. На плече болталось ружье и патронташ. На другом — мешочек с солью, сухари, чайник — скромный провиант на несколько дней.
Судя по сбивчивой речи эвенка место, куда мы шли, располагалось недалеко, а значит и брать лишнее ни к чему.
Я смотрел на сгорбленную спину Вани, на его уверенные движения, и мысли лезли в голову назойливо и беспорядочно.
Да, я смирился. Смирился с тем, что моя плоть теперь истлевает где-то в другом веке, и, возможно даже мире, а мое сознание застряло здесь, в теле незнакомого мужчины, в глухой сибирской тайге. Факт своей гибели я принял как данность, словно прочитал в книге о смерти какого-то постороннего персонажа. Шок прошел, осталась лишь серая, холодная уверенность. Разум не умер, а значит жив и я. И потому нужно идти вперед.
Но вот время… Оно не давало покоя. Почему именно сейчас? Почему не, скажем в двухтысячные? Или лихие девяностые? Или, на худой конец, восьмидесятые? Уж там то я чувствовал себя бы вполне уютно. Но сюда…
Ваня замер.
— Тихо! — шикнул эвенк и тон, с каким он это произнес, мне не понравился.
Я застыл следом, затаив дыхание. Похмельная мгла в голове моментально прояснилась, сменившись ледяным, животным вниманием. Лес вокруг, только что дремавший, показался вдруг опасным, наполнившимся угрозой. Тихо. Слишком тихо. Не слышно даже птиц.
Ваня медленно, очень медленно повернул голову, его скуластое лицо было серьезно, а глаза сузились, вглядываясь в сплошную зеленую стену перед нами.
— Что там? — едва слышно выдохнул я.
Он не ответил, только поднял руку, призывая к тишине. Его пальцы сжали рукоять ножа за поясом.
И тогда я услышал это сам. Не рык, не ветер. Шаги. Неуверенные, шаркающие, кто-то с трудом продирался сквозь чащу прямо на нас. Крупный зверь так не пойдет. Медведь? Нет, ритм был неуверенный, слишком беспомощный и… человеческий.
Адреналин горькой волной смыл последние остатки похмелья. Рука сама потянулась к прикладу оружия, висевшего за спиной. Я сдернул ружье, щелкнул предохранителем. Сердце колотилось где-то в горле.
Ваня вдруг отпрянул назад, его глаза округлились от суеверного ужаса. Он смотрел не на зверя, а на нечто потустороннее, затаившееся в чаще.
— Абаахи! — прошипел эвенк, и в его голосе прозвенел леденящий душу страх, какой бывает только у детей, разбуженных ночью кошмаром. — Дух с перекошенным лицом!
— Что? — не понял я. «Белая горячка» эвенка скрутила? Какой еще…
Из зарослей папоротника, с треском ломая ветки, выползла фигура.
Это был не зверь.
Человек. Вернее, его жалкая пародия.






