Он то и дело останавливался, тихо постанывал и вздыхал:
— Ох! Ох!
Мы пробирались сквозь плотные заросли, ветви лиственниц и кедров, которые, сцепившись над головой, не пропускали свет, превращая утро в унылые сумерки. Да еще эти стоны эвенка не прибавляли радости.
— Ох! Ох! Ох!
Ваня шел впереди, и его спина, обтянутая потертой малицей из оленьего меха, была единственным компасом в этом зеленом хаосе. Эвенк, не смотря на свое самочувствие, двигался легко, почти бесшумно, раздвигая лапы стланика и цепкие ветки ульги скупыми, точными движениями. Казалось, а струится между деревьями, как вода меж камней. Сразу видно — не раз уже тут ходил.
Я же плелся следом, и каждый мой шаг давался с боем. Заросли хлестали по лицу, цеплялись за рюкзак, норовя сдернуть с плеч. Природа будто не принимала чужака. Но словно и этого мне было мало. Дала о себе знать нога.
Коленка начала ныть ещё на рассвете, когда мы вышли в путь. Сначала — тупая, вялая боль, которую можно было игнорировать. «Прорвёмся», — подумал я. Не прорвался. Через час она заныла настойчивее, через два — застреляла острыми искрами при каждом сгибе. Теперь, после четвёртого часа, она просто горела. Как будто кто-то вогнал в сустав раскалённый гвоздь и теперь поворачивал его в такт моим шагам.
— Хозяин, отдохнём? — Иван обернулся, прищурился. — Тяжело идёшь.
— Нормально иду, — огрызнулся я. — Смотри под ноги.
Я сделал десять шагов. Пятнадцать. Коленка взвыла, и я непроизвольно перенёс вес на правую ногу. И едва не упал, поскользнувшись на траве. Я выругался сквозь зубы.
Чёртово тело.
Не моё. Чужое. Чужая коленка, которую когда-то — когда, интересно? — повредило лошадью. А теперь расплачиваюсь я.
Аж смешно стало. Болит коленка у того, который в прошлой жизни бегал марафоны. Который в сорок с лишним лет делал планку по пятнадцать минут и крутил педали велотренажёра, пока новости по телевизору не начинали повторяться. У меня не болело ничего.
Но хуже всего было внутри. Череп раскалывала тупая, монотонная боль. Во рту стоял мерзкий привкус медной проволоки и вчерашнего самогона, от которого воняло дрожжами.
Признаться, я тоже вчера дал лишку. Повод был. Все-таки я умер в своем мире и попал в прошлое! Такое осознать — с ума можно сойти.
С каждым движением желудок сжимался в комок, накатывала тошнота, и мир плыл перед глазами. Похмелье — вот мой единственный, верный спутник из прошлой жизни, который не покинул меня и здесь, в 1883 году.
На спине давил груз. Мы несли все необходимое для нашего безумного предприятия. Спасибо эвенку — подсказал, что взять. К тому же у барина, в чье тело я попал, в сарае обнаружилось много чего интересного.
Ваня нес лоток. Настоящий, старинный, из цельного куска дерева, темного от времени и воды, с характерными скошенными бортами.






