Банкиры, сановники… Сейчас это модно, нечто вроде пропуска или отличительного знака для светского высшего общества, мол я один из ваших. Говорят, сам государь Александр Александрович коллекционирует такие поделки. Партию можно?
Я сделал вид, что раздумываю.
— Мастеров немного, работа кропотливая… Но, полагаю, договориться можно. Партию, скажем, из десяти-пятнадцати штук в месяц?
— Месяц? — Морозов махнул рукой. — Да они у меня за неделю разлетятся! Нет, больше нужно! Обсудим завтра? Пообедаем в «Европейской»? В час?
— В час, — кивнул я, стараясь скрыть внутренний триумф. — Буду рад.
— Отлично! — Морозов поднял бокал. — За начало взаимовыгодного сотрудничества!
Мы чокнулись. В этот момент к нашей группе, рассекая толпу, как бульдог, направился знакомый тучный силуэт. Огнев. Его лицо было пурпурным от сдерживаемой ярости. Он конечно же успел увидеть меня.
— Морозов! Зарубин! — просипел он, едва кивнув мне. — Что это вы с неизвестными в компании?
— Николай Семёнович, всегда рады, — холодно парировал Морозов, чья дружелюбность мгновенно испарилась. — Знакомься, Александр Громов. Как раз обсуждаем с ним интересный бизнес.
Огнев медленно, с ненавистью перевел взгляд на меня.
— Громов… — произнёс он так, словно имя было ему противно. — О, мы с господином Громовым уже имели… удовольствие познакомиться, — холодно произнес Огнев, и его глаза, словно две ледышки, уставились на меня. — Очень, очень опасный человек. Вы даже не представляете насколько.
Морозов, всё ещё вертя в пальцах костяного конька, снисходительно хмыкнул.
— Опасный? Николай Семёнович, да вы на него сами взгляните — дипломат, эстет. В опере разбирается лучше иных столичных критиков. Опасность его, полагаю, лишь в остроте ума.
Зарубин, до этого молча наблюдавший, поддержал Морозова сухим, чиновничьим тоном:
— Ум — редкость в наших краях. И ценится на вес золота. Гораздо грубой силы.
Огнев медленно, как змей, повернул голову к своим собеседникам. Его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты.
— Ум… — он пренебрежительно бросил слово, словно плюнул. — Ум, господа, это ещё не показатель доброты. Напротив. Глупец опасен своей глупостью, её можно предугадать. Умный же опасен тем, что ты никогда не знаешь, что у него на уме. И какие цели он преследует, улыбаясь вам в лицо и рассуждая об опере.
Он снова перевёл взгляд на меня, и в его глазах заплясали злые огоньки.
— Так что будьте осторожны, господа. Как бы ваше новое «ценное приобретение» не оказалось волком в овечьей шкуре.
Он повернулся ко мне.
— Слышал, ты в наших краях обосновался. Осторожней бы тебе. Места здесь… опасные. Могут чужака и не принять.
Я удержал на своем лице лёгкую, безразличную улыбку.
— Благодарю за заботу, Николай Семёнович.






