— Бедненькая вы моя, надо выпить лекарство… Доктор сказал, что иначе лихорадка вас убьёт…
Попыталась сплюнуть, но чьи-то жёсткие пальцы безжалостно сжали мне нос, заставляя сглотнуть противную горечь. Я поперхнулась, закашлялась, и снова потеряла сознание от полыхнувшей в голове боли.
Следующий раз я пришла в себя вечером. Вокруг было совсем темно, лишь горела свеча на прикроватной тумбочке. Странно… Электричество выключили, что ли?
Я уже поняла, что нахожусь в больнице, хотя и не помнила, как сюда попала. Наверное, таксист всё-таки устроил аварию и не довёз меня до вокзала. В голове царил кроваво красный туман, перемешанный с огненной лавой, выжигавшей всё живое.
Повернуть голову не смогла, но скосила глаза в сторону свечи. В круге света на простом деревянном стуле сидела грузная женщина в старинной одежде и спала, уронив голову на объёмную грудь.
Я успела удивиться, что медсестра не в халате, и снова утонула в темноте беспамятства.
Так прошло несколько дней. Я просыпалась от настойчивого голоса, звавшего Ларису Дмитриевну, получала дозу горького лекарства. После того как я начала глотать его сама, боясь поперхнуться и вызвать вспышку отчаянной боли в голове, женщина перестала зажимать мне нос.
Постепенно мне удалось рассмотреть окружающее пространство. И это определённо была не больница. Комната, в которой я лежала, больше всего походила на жилище увлечённого антиквара: старинный интерьер без единой современной детали, множество мелочей из позапрошлого века, которыми весьма умело пользовалась женщина сиделка в таком же антикварном наряде.
Боль всё ещё терзала меня, безжалостно дёргая за позвоночник, когда я пыталась пошевелиться. Но становилась тише, если я лежала неподвижно и дышала медленно и осторожно.
Почти каждый день ко мне приходил мужчина врач в белом халате. У него была бородка клинышком и круглые очки с цепочкой, отчего он казался мне страшно похожим на Антона Павловича Чехова. Вот только звали его Пётр Андреевич.
Он тоже был фанатом старины: разбинтовав рану, рассматривал её через стёклышко монокля, приговаривая, что я страшно везучая. Пуля прошила мягкие ткани и не задела кости черепа. И даже все зубы остались на месте. Шрам, конечно, останется, но его можно будет спрятать под волосами.
Я не понимала, при чём тут пуля, если я попала в автомобильную аварию. Но говорить всё ещё не могла. И я молча слушала слезливые причитания сиделки, которая умоляла Петра Андреевича сделать что-нибудь для Ларисы Дмитриевны. И добавляла, мол, как же теперь бедненькая девочка замуж выйдет с таким лицом.
В такие минуты мне казалось, что эти двое, стоя надо мной, говорят про кого-то другого. Так их слова хотя бы обретали какой-то смысл. И я тоже стала жалеть девочку, которая, вероятно, лежала где-то рядом.






